Женские истории

Виктор всегда знал себе цену. Не из высокомерия — из понимания. Из того спокойного внутреннего ощущения, когда смотришь на своё отражение и видишь не того, кем хочешь казаться, а того, кто есть на самом деле. Он построил этот бизнес. Да, Марина была рядом с самого начала — и это честно признать. Но именно он не спал ночами над цифрами. Именно он обзванивал поставщиков в семь утра, пока она ещё только завтракала. Впрочем, какая теперь разница. Деньги — странная штука. Они не меняют человека. Они просто снимают с него тот тонкий слой, который он годами наносил поверх себя. Виктор наблюдал за этим процессом медленно, почти с научным интересом. Как Марина сначала стала говорить чуть громче. Потом — чуть резче. Потом — так, словно он стоял перед ней не как партнёр и муж, а как провинившийся стажёр. Сегодня она снова перешла черту. Он не вздрогнул. Даже не поднял взгляда сразу — дал паузе повиснуть в воздухе. Дверь хлопнула. Виктор остался один в кабинете, который они когда-то обустраивали в

Я два года спасала наш бизнес. А потом нашла переписку мужа и поняла, что спасала не то Папка называлась «Договоры 2021» и лежала в его ноутбуке среди других папок — я искала накладную для налоговой, он попросил сам, дал пароль, сказал смотри в документах. Я нашла накладную. И ещё нашла переписку с его братом Виталиком, датированную мартом того же года. Тем самым мартом, когда я не спала ночами, разговаривала с банком о реструктуризации долга и продала мамино золото, чтобы закрыть кассовый разрыв. В переписке они обсуждали, как переоформить мою долю в бизнесе на Виталика — тихо, через допсоглашение, пока я «занята операционкой». Так и было написано: пока она занята операционкой. Я сидела за его ноутбуком и перечитывала это три раза. Бизнес был нашим с самого начала — в этом не было никакой метафоры, буквально нашим. Мы с Игорем открыли небольшое производство в две тысячи шестнадцатом: делали мебель на заказ, начинали с гаража, потом сняли цех, потом наняли людей. Я вела финансы, догово

Мама позвонила в воскресенье утром и сказала, что я эгоистка. Не с порога, не сразу — сначала спросила, приеду ли я в эти выходные, я сказала что не смогу, у меня температура тридцать восемь. Она помолчала и сказала: понятно, когда надо — тебя нет. Я держала трубку и смотрела в потолок. За окном было серое ноябрьское утро, на тумбочке стояли таблетки, голова гудела. Я не стала спорить. Просто сказала: мама, я перезвоню. Положила трубку и лежала ещё долго. Мне было тридцать четыре года, и я не помнила, когда последний раз болела спокойно. Родители развелись, когда мне было шестнадцать. Не громко, без скандалов — просто в какой-то момент папа собрал вещи и ушёл к другой женщине, а мама осталась в нашей двушке с ощущением, что жизнь закончилась. Та женщина у папы продержалась три года, потом он снова был один. Мама так больше никого и не нашла — или не искала, я до сих пор не знаю точно. Я жила с ней до двадцати трёх, потом сняла квартиру через два района. Недалеко — специально, чтобы мож

Заявление об уходе я писала в туалете на работе, потому что не хотела, чтобы кто-то видел моё лицо. Руки не дрожали — это меня тогда удивило. Я думала, будет страшно, а было просто тихо внутри, как бывает, когда уже всё решено и назад не повернуть. Подписала, положила на стол директору. Вечером Серёжа сказал, что гордится мной. Я улыбнулась и пошла готовить ужин. Мне было тридцать один год, и я только что уволилась с лучшей работы в своей жизни. Я шла к этой должности семь лет. Не громко и не эффектно — просто каждый день делала чуть больше, чем от меня ждали. Начинала рядовым менеджером в небольшой логистической компании, потом меня заметили, потом был переезд в другой город, потом ещё один карьерный шаг. В тридцать лет я стала руководителем отдела, у меня было восемнадцать человек в подчинении, своя парковка и ощущение, что я наконец делаю что-то настоящее. Я не была трудоголиком — я просто любила свою работу. Это разные вещи, хотя со стороны выглядит одинаково. Серёжа появился на тр

Мы стояли на парковке у супермаркета, и он держал пакет с чужими продуктами — там было молоко, хлеб, какие-то детские соки. Обычный женатый мужчина с обычным пакетом. Он посмотрел на меня и сказал: ты знаешь, что я тебя люблю. Не спросил. Сказал — как будто я давно должна была это знать и мы просто наконец произносим вслух. Я не ответила ничего. Он кивнул, сел в машину и уехал. Я ещё минут десять стояла на том месте. Мы с Андреем были женаты восемь лет. Хорошие восемь лет — я не иронизирую, они правда были нормальными. Не страстными, не яркими, но ровными и понятными. Андрей был надёжным, зарабатывал, не пил, не изменял — я это точно знала. Мы жили в трёхкомнатной квартире, у нас был сын Кирилл, совместный отпуск в августе и одна машина на двоих. Всё это я перечисляла себе как аргументы — каждый раз, когда что-то внутри начинало ныть без причины. Костя появился три года назад — сначала как муж подруги, потом как просто знакомый, потом как человек, с которым мы случайно оказывались рядо

Я шла за тапочками и остановилась у детской, потому что мультик уже не шёл, а Маша всё равно молчала — значит, чем-то занята. Дверь была не закрыта, я не подслушивала специально. Она сидела на полу, спиной ко мне, и двигала кукол. Одна кукла у неё всхлипывала — Маша делала такой звук носом, негромко. Потом другим голосом, чуть строже: не реви, папа будет нормальный, когда мама уйдёт. Я не сразу поняла, что стою уже давно и не дышу. Я простояла там, наверное, минуты три. Потом тихо ушла на кухню, села и долго смотрела в стену. Машe было шесть лет. --- Мы поженились с Димой, когда мне было двадцать восемь. Я тогда считала, что уже достаточно взрослая, чтобы не ошибиться. Дима казался спокойным, надёжным, из хорошей семьи — его мама, Валентина Петровна, при первом знакомстве накормила меня пирогами и сказала, что всегда мечтала о дочери. Я растаяла. Мне так хотелось верить в эту картинку: большая тёплая семья, воскресные обеды, свекровь-подруга. Я не заметила тогда, как крепко она держит

— Ты понимаешь, что делаешь? Ты подаёшь на родную мать в суд! — тётя Лена кричала в трубку так, что я отодвинула телефон от уха. Я молчала. Понимала ли я? Да. Но выбора не было. Мама обещала переписать на меня квартиру ещё десять лет назад, когда я вкладывала в ремонт все свои деньги, когда платила за её лечение, когда тащила на себе всё. А потом она просто переписала её на брата. Без слов, без объяснений. Просто взяла и отдала ему всё, что по праву должно было быть моим. Я всегда была той дочерью, на которую можно положиться. Старшая. Ответственная. Когда родители развелись, мне было пятнадцать, брату — десять. Мама работала на трёх работах, еле сводила концы с концами. Я помогала с братом, готовила ужины, убирала, делала уроки с ним. Мама говорила: «Ты моя опора». Я гордилась этими словами. Думала, это значит, что я важна. Не понимала тогда, что «опора» — это просто удобное слово для «ты мне должна». Когда мне было двадцать пять, мама заболела. Диабет, проблемы с сердцем, постоянные

— Слушай, я правда не могу сейчас, у меня дел куча. Созвонимся на неделе, ладно? — Андрей бросил трубку, даже не дождавшись ответа. Я посмотрел на телефон и усмехнулся. «На неделе» — это значит никогда. Я это знал. Но всё равно через неделю наберу снова. Потому что я — тот самый дурак, который держится за дружбу, даже когда она давно стала односторонней. Мне сорок два года, и я до сих пор звоню людям, которые забыли обо мне ещё лет десять назад. Мы дружили с Андреем со школы. Сидели за одной партой, гоняли в футбол во дворе, первый раз напились вместе на выпускном. Я помню, как мы клялись, что будем друзьями до конца, что расстояние и время нас не разлучат. Типичная юношеская романтика, но я в неё верил. После школы он уехал в Москву учиться, я остался в нашем городе — поступил в местный универ, устроился на работу. Мы переписывались, созванивались, он приезжал на каникулы. Я думал, всё нормально. Я думал, дружба не требует каждодневного присутствия. Первые трещины появились, когда Анд

— Ты что, серьёзно? Ты же понимаешь, что это эгоизм? — мама смотрела на меня так, будто я сказала, что убила кого-то. Я просто сказала «нет». Всего одно слово. Не захотела снова бросать всё и ехать к ней на дачу с этими мешками картошки. Мне же тридцать четыре, работаю почти без выходных, а тут первый нормальный день за полтора месяца — хотела просто дома посидеть, в тишине. Но мама восприняла это как удар в спину. Всю жизнь я была удобной дочерью. Той, что всегда приедет, поможет, выслушает, даст денег, отменит свои планы. Я росла с мыслью, что хорошая дочь — это та, которая никогда не откажет. Мама растила меня одна после развода, и я знала, как ей было тяжело. Поэтому я старалась не быть обузой, не расстраивать её, делать всё, что она просит. Даже когда мне было неудобно, больно или просто не хотелось — я делала. Иначе — я неблагодарная, да? Мне было двадцать, когда мама решила: работу мне надо искать только рядом с её домом. Я тогда про другой город думала, хотела в дизайн пойти, н

Антон умер внезапно. Инфаркт в тридцать девять лет. Мы были женаты одиннадцать лет, и я никогда не думала, что в тридцать семь стану вдовой. Он ушёл на работу утром, поцеловал меня на прощание, сказал: «Вечером пораньше приду, приготовь что-нибудь вкусное». Не пришёл. Мне позвонили из больницы в шесть вечера. Я приехала, а мне сказали, что он умер ещё час назад. Просто упал на рабочем месте. Реанимировали, но не смогли спасти. Всё. Одна секунда — и моя жизнь разделилась на «до» и «после». Первый месяц я не помню. Как в тумане. Похороны, люди, соболезнования. Его мама рыдала навзрыд, обвиняла врачей, требовала разбирательств. Я сидела рядом с гробом и не могла поверить, что это происходит. Думала, сейчас проснусь, и всё окажется кошмаром. Но не просыпалась. Это была реальность. Антона больше нет. Мы не успели завести детей — откладывали, думали, ещё есть время. Теперь времени не было. У меня не осталось никого. Только его мама. Его родная семья. Свекровь была со мной первое время. Приез