Раиса Соколова │ Рассказы

Надежда Семёновна, мать Надиных одноклассниц, говорила когда-то, что все мужчины делятся на два типа: те, которые уходят громко, и те, которые уходят тихо, пока жена смотрит в другую сторону. Надя тогда была в восьмом классе и думала, что это просто горечь разведённой женщины, которой не с кем поговорить. Прошло двадцать лет, и она вспомнила эти слова в ресторане — в субботу вечером, за столом у окна, пока Кирюша давился котлетой и ныл, а Стас ходил к кассе за счётом. Сыну было три года и два месяца. Он не ел ничего, кроме картошки фри и творожков в тюбике, и каждый поход в ресторан превращался в переговоры с маленьким упрямым государством, не признающим никаких международных договоров. — Кирюш, смотри — там собачка нарисована, — Надя ткнула пальцем в тарелку, имея в виду завиток соуса. Никакой собачки там не было. Кирюша посмотрел на неё с оскорблённым видом человека, которого держат за дурака. — Не хочу это. — Хорошо, без соуса. — Не хочу котлету. — Понятно. Стас вернулся раньше, че

Галина Максимовна узнала запах собственного жилья не сразу — она долго думала, что это просто пахнет штукатуркой, новыми трубами, клеем под линолеум. Но потом поняла: нет. Это пахнет иначе. Это пахнет так, как пахнет то, что принадлежит тебе. С особой прочной теплотой, которую невозможно придумать и невозможно купить отдельно от самого жилья. Ей было пятьдесят один год. Она преподавала русский язык и литературу в обычной городской школе, в той же, что и двадцать лет назад, — только директора сменились трое, а она осталась. Волосы красила сама, из коробки, в тёмно-каштановый. Седина всё равно пробивалась у висков к середине месяца, но она не торопилась — записывалась в парикмахерскую раз в восемь недель, не чаще. Так повелось. Борис Семенович был инженером-строителем, человеком основательным и немногословным, из тех, кто долго запрягает, но едет надёжно. Он обещал жене собственную квартиру ещё на втором году супружества, потом на пятом, потом перестал называть сроки — не потому что обма

Игорь каждый четверг приезжал на работу к девяти утра и первым делом смотрел в окно своего кабинета. Двенадцатый этаж, вид на площадь перед торговым центром. Внизу, у стеклянных дверей, уже собиралась очередь — человек пятнадцать, может, двадцать. Пенсионеры в основном, с сумками на колёсиках, в потёртых куртках. Ждали открытия — в девять начиналась распродажа, по четвергам самые большие скидки. Игорь отворачивался от окна, садился за стол, включал компьютер. Но взгляд всё равно возвращался туда, вниз, к тем дверям. К женщине в третьем ряду, в синей куртке. С клетчатой сумкой на колёсиках — потёртой, с отклеенной ручкой, которую она каждый раз прижимала к себе, чтобы не упала. Мать. Валентина Николаевна, шестьдесят два года, пенсионерка. Каждый четверг приходила к открытию, стояла в очереди, покупала продукты по акции. Десять пачек макарон — было сто двадцать рублей, по акции шестьдесят пять. Экономия пятьсот пятьдесят. Курица замороженная — было триста, по акции сто восемьдесят. Ещё с

Людмила проснулась в субботу от того, что Виктор ушёл. Не просто встал — ушёл совсем, хлопнул дверью в половине восьмого утра. Она лежала, смотрела в потолок, слушала тишину. За окном моросил дождь — мартовский, холодный, какой-то злой. Пять лет. Пять лет они откладывали на дачу. Каждый месяц — определённую сумму, не меньше тридцати тысяч. Отказывались от отпусков, от новой мебели, от развлечений, от ресторанов. Людмила вела тетрадку — толстую, в клетку, на первой странице написала: Наша дача. Дальше шли цифры, расчёты, материалы, адреса. Полгода назад они нашли то, что искали. Десять соток, часовая езда от Москвы, небольшой дом — крепкий, с верандой, с баней даже. Людмила показывала Виктору фотографии на планшете. — Смотри, вот терраса! Прямо как ты хотел! Виктор тогда почесал затылок, посмотрел на цену. — Дороговато. Давай ещё подкопим. Кредит брать совсем не хочется. Он был прав. Кредиты — это кабала. Поэтому они решили копить дальше, ещё полгода. К лету должно было хватить. Три дн

Нина положила трубку и долго сидела неподвижно, глядя на телефон. Степан звонил третий раз за день — настойчиво, методично, как стучит дятел по дереву. «Продай квартиру, всё равно одна живёшь. Мы прожили с тобой столько лет вместе - я имею право на долю». Каждый раз одно и то же, слово в слово, будто заученное. За окном розовел весенний вечер. Солнце садилось за панельные многоэтажки, окрашивая их в странный, нежный цвет — такой бывает только в мае, когда зима окончательно сдаётся, а лето ещё не началось. Нина встала, подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе, женщина выгуливала таксу. Собака семенила на коротких лапах, обнюхивала каждый куст. Обычный вечер. Обычная жизнь. А у неё на кухне — четыре с половиной метра, если мерить рулеткой от угла до угла — стоял старый стол у окна. Тот самый, что она купила в девяносто третьем, когда въезжала сюда. Тогда ей было двадцать пять, и эта квартира — двадцать восемь квадратных метров, пятый этаж без лифта — была её

Валентина Степановна узнала о деньгах в среду, когда сидела на кухне у сына и пила чай из тонкого фарфорового стаканчика — Юлия, невестка, любила всё красивое, дорогое. Вадим разговаривал по телефону в коридоре, не закрывал дверь, говорил обычным голосом — деловым, спокойным, таким, каким разговаривают о вещах привычных. «Да в шкафу, в старой коробке какой-то из-под ботинок. Да на верхнюю полку запихнул. Кто догадается в старьё лезть? Хватит на год спокойной жизни». Валентина сидела неподвижно, держа сервиз обеими руками. Чай был горячий, обжигал пальцы, но она не отпускала — просто сидела и слушала. Не подслушивала специально — он сам говорил, не зная, что она слышит каждое слово. Когда Вадим вернулся на кухню, она допила чай, поставила сервиз на блюдце — аккуратно, беззвучно. Он выпил свой кофе залпом, посмотрел на часы, сказал: «Мам, мне пора, работа». Поцеловал её в щёку — быстро, на ходу — и ушёл. А она осталась сидеть на этой чужой кухне, в этой квартире с высокими потолками и д

Елена услышала это предложение в субботу, когда приехала к родителям помочь с огородом. Мать вышла на крыльцо с полотенцем в руках — вытирала, хотя руки были сухие. — Леночка, мы тут подумали, — начала она, не глядя в глаза. — Может, переедешь к нам? Всё равно квартиру снимаешь, а дом большой... Елена поставила сумку на ступеньку. Значит, вот оно. — Мам, мы же говорили. — Нет, ты послушай, — отец вышел следом, в руках газета. — Дом-то тебе достанется. А так будешь постепенно обживаться. Да и помощь нужна — забор покосился, столбы менять надо. Я уже не тот. — Пап, можно же нанять... — Кого нанять? Ты в своем уме? — мать перебила резко. — Чужих? Которые втридорога сдерут? А деньги откуда? Я никому не доверяю! Елена вздохнула. Началось. — Огород копать надо, — продолжала мать. — Картошку сажать надо. Отец в прошлом году еле спину разогнул. А я одна не управлюсь — давление скачет. — И по дому дел полно, — подхватил отец. — Лампочки, краны, уборка. На чердак страшно лезть — крыша протекает

Ольга приехала к сестре в субботу, к обеду. Лидия встретила её на пороге — руки в муке, на лбу прядь волос, в глазах что-то лихорадочное. — Оль, ты рано, — сказала она вместо приветствия. — Я ещё не всё... Сейчас только закончу, и... — Лид, — Ольга поставила сумку в коридоре, — я приехала к тебе в гости, а не на инспекцию. Сестра засмеялась — нервно, отрывисто — и потащила её на кухню. Там на столе стояли три кастрюли, сковородка с чем-то дымящимся, разделочная доска с нарезанными овощами. Лидия металась между плитой и столом, помешивая, переворачивая, пробуя на вкус. — Сядь, сядь, — бросила она через плечо. — Сейчас допеку, и поедим. Ольга села. Смотрела, как сестра работает — быстро, чётко, без лишних движений. Как медсестра в операционной. Только вот зачем столько еды на обед? — Лид, нас же двое. — А дети придут. И Боря с работы. Надо всех накормить. — В субботу? — А что такого? — Лидия обернулась с половником в руке. — Они же голодные будут. Ольга промолчала. Села за стол, смотрела

Ирина поняла, что происходит, в среду второй недели марта, когда младший, Михаил, проснулся с температурой. Он лежал в своей кровати — верхней, над братом, — красный, с заплывшими глазами, и дышал часто, поверхностно, как дышат дети, когда начинается что-то серьёзное. Ирина потрогала лоб — горячий, мокрый от пота — достала термометр. Тридцать девять и четыре. Она позвонила на работу — объяснила ситуацию, попросила отпустить. Потом вызвала врача из поликлиники. Врач пришла к обеду — молодая женщина в мятом халате, уставшая, — послушала Мишу, посмотрела горло, выписала рецепт на листочке из блокнота. «Постельный режим, обильное питьё, вот это давайте три раза в день». Ирина проводила её до двери, вернулась в детскую. Миша спал — температура спала после жаропонижающего, он дышал ровнее. Ирина устроилась в кресле у окна с ноутбуком — работу всё равно надо было доделать, отчёт ждали к вечеру. Она набирала цифры в таблицу, время от времени поглядывая на сына. За окном шёл мокрый снег — март

Вера узнала о пропаже в среду, когда искала квитанцию за электричество — управляющая компания прислала какое-то уведомление, и нужно было сверить цифры. Квитанции они хранили в сейфе, вместе с документами, и Вера полезла туда после обеда, когда Павел был на работе. Сейф они купили ещё в первый год брака — небольшой, серый, с кодовым замком. Павел тогда сказал: «Надо где-то хранить паспорта и всё такое». Вера согласилась — в доме и правда не было места, куда можно было бы положить важное. Код придумали простой: один-семь-ноль-четыре-ноль-пять — день, когда познакомились, семнадцатое апреля две тысячи пятого. Дверца открылась с привычным щелчком. Вера потянулась за папкой с квитанциями — она лежала справа, под коробочкой с украшениями. Вытащила папку, полистала — нет той, что нужна. Полезла глубже. И тут заметила. Конверта не было. Не какого-то конверта — того самого, большого, жёлтого, который лежал на самом дне под всеми папками. В нём были деньги. Полтора миллиона рублей наличными — и