Я помню чудное мгновенье

В канун большого праздника! Я вот смотрю, на улицах Арбата, что в Москве, уже появляются искусственные светящиеся ёлки. Рановато конечно ещё, но и тем не менее, я всё же решил тоже поторопиться затронуть эту тему. Итак, по телевидению телеведущие часто спрашивают героев своих передач - "Где и как бы вы хотели встретить Новый год?", - ответы конечно же разные. На мой взгляд, они как бы, уклонены от традиций. К примеру; одни хотят встретить праздник в купальниках на берегу океана, я вот не могу понять почему именно там, неужели больше времени нет туда съездить. Другие где-то в африке, под пальмами с крокодилами. Есть и желающие встретить Новый год на зимней рыбалке, блин, ну просто скука. На мой взгляд, праздник - Новый год, семейный. Поэтому я хотел бы встретить его со всеми моими родными и конечно же, в необычной сказочной обстановке. А именно, в хорошо протопленной деревянной избушке, глубоко в хвойном лесу с большим светлым залом и столом по середине, с самоваром со сладостями и остальными традиционными блюдами и напитками. На улице сугробы до окон, качающийся старинный фонарь и вьюга. В 12.00 выйти на улицу, выпить шампанского, запустить пиротехнику да промчаться на санях упряженных тройкой белых скакунов в черную звёздочку - Декабрь, Январь да Февраль. И всё, достаточно!". Так вот, у меня к Вам вопрос, - "Где и как вы хотели бы встретить Новый год?"

детство Я считаюсь городским жителем больше тридцати лет. Подобно водному потоку с естественным течением, годы моей жизни промчались незаметно. Подхватив меня бурлящими волнами, стремительная река лихо понесла по обычному руслу, удаляя от родных берегов, на котором осталась самая счастливая пора моей жизни - беззаботное детство. Не оглядываясь назад долгое время, я начал забывать, что когда-то рос в деревушке, с которой навсегда разлучила меня судьба ещё в раннем возрасте и куда я больше никогда не возвращался. До пяти лет я ничего ясно не помню, а вот последнее лето, проведённое мной в родном уголочке, наполнено смутными, неясными воспоминаниями, потом мало-помалу образы вырисовываются с мелкими подробностями. И теперь, оживляя прошлое, я сам порою с трудом верю, что всё было именно так, как было, и многое хочется оспорить, отвергнуть, уж слишком оно было обильно несправедливостью. Я вижу себя пятилетним белокурым мальчиком, а так же, саманный дом, с кровлей из камыша, всегда побеленный и яркий на солнечных лучах; огород, покрытый зелёными листьями с жёлтыми цветами; толпу яблонь, неподвижно блестевшими плодами и зелёными макушками на фоне ярко освещённого неба; ветхий сарайчик, где жила корова Зорька, чёрная в белых пятнах и собачью будку рыжей дворняги Пальмы, лающей на всех прохожих, но доброй, смиренно крадущейся к моим ногам согнув передние лапы, виляя пушистым хвостом. А также, помню покатый берег «Старого Дона» с густым шумящим камышом; привязанную к берегу деревянную лодку, хлюпающую дном о речную рябь и ржание лошадей, эхом разлетающееся по всей округе, со стороны противоположного берега с просторным лугом из полевых цветов, на котором всегда пасся табун. Мои мальцевские годы пеленались в лучах ласковой заботливости нежно любивших меня мамы и бабушки, чьи светлые облики, навсегда сохранились в моей памяти. А запомнившиеся счастливые мгновения, проведённые рядом с мамой, я всегда пытаюсь рассмотреть в особенности, до мельчайших подробностей, чтоб в ясности увидеть её лицо и уже наверняка запомнить. Но все мои тщетные попытки, увидеть самого дорогого мне человека, тоже ограничиваются смутными видениями и со временем постепенно погружаются в туман, как «Остров моего детства», от которого я удаляюсь навсегда и одариваю его прощальным взглядом, пытаясь сохранить в памяти, ещё видимые фрагменты. Тихими вечерами, когда небо становилось лиловым и мерцало первыми звёздами, а горизонт, где заходило солнце, ещё сиял красным заревом, вся наша семья собиралась ужинать на летней кухне, пропахшей молоком и блинами, которые бабушка пекла каждое утро, смазывала сметаной и посыпала сахаром. Эти сладости, всегда стояли на столе к чаю. Но мама, каждый день настаивала, чтоб я сначала пил молоко, которое я не любил, хотя бы пол стакана. И тогда, обхватив сосуд ручонками, я нехотя подносил его ко рту и начинал медленно цедить глоточками, постукивая зубами о стекло. Приходилось выпивать всё, чтоб мама не ругалась, а пока этот томительный процесс длился, я начинал ненавидеть нашу Зорьку, носившую в себе этот неприятный на вкус напиток и ко всему этому, пропахший скотиной. Но когда стакан, наконец-таки опустошался, воцарялась прежняя атмосфера и мы вновь становились единой, дружной семьёй. После ужина, бабушка выходила за калитку на лавочку, где с подружками затягивала казацкие песни, эхом разносившиеся по всей округе и казалось настолько далеко, что они даже были слышны в соседнем селе на противоположном берегу Дона, за просторным лугом, у самого горизонта, где тихо мерцают огни. По обыкновению, мама просыпалась очень рано и уходила работать на молочную ферму, уводя на пастбище нашу Зорьку. В такое время, я ещё крепко спал и не слышал её ухода. Лишь изредка, если случайно пробуждался, то сквозь дремоту чувствовал её горячее дыхание и нежный поцелуй в щёку. Бабушкин день начинался с утренней дойки коровы, потому как Зорька подпускала к себе только её, а пока мама собиралась на работу, справившись с первым утренним делом, старушка шла на кухню и, замесив тесто, уже отливала на сковороде, свои любимые блины, без которых, как казалось, света на земле не будет. Я же, в свою очередь, просыпался тоже рано, но в это время, бабушка уже занималась огородом, после приготовления завтрака. Находиться одному в доме, я никогда не боялся, а даже наоборот, чувствовал себя хозяином и с полной ответственностью возлагал на себя некоторые обязанности. Умываться я не любил, а сразу, надев майку и шорты, брал плетёнку и шёл в сарай к курам, жившим по соседству с Зорькой. Наседки в белых перьях и большими красными серьгами, сидели на соломе и кудахтали, хрипло протягивая, будто беседовали между собой. От скрипа ржавых петель дверцы сарая, пугливые обитатели умолкали и тревожно смотрели в мою сторону, готовые предаться панике. Но узнав меня, лишь лениво разбредались по жердочкам, вспархивая подрезанными крыльями, вздымая пыль, клубящуюся на узких струйках золотых лучей, просачивающихся сквозь щели между досок. А хвостастый петух Иван (так называла его бабушка, в шутку), красный с золотой шейкой и зелёными крыльями, вцепившись лапками за самую высокую перекладину, терпеливо следил за мной, как я собираю яйца и аккуратно укладываю их в корзину, чтоб не побить. Плетёнку с десятком яиц или чуть больше того, я относил на кухню и тут же выпивал одно, потому как любил желток. Чашечки свежего чая и половина блина мне хватало на завтрак. После, я с полной ответственностью шёл в огород, чтоб заняться поливом, а значит, помочь бабушке, старательно пропалывающей рядки, удалившейся к противоположному краю участка настолько далеко, что силуэт её можно было различить только по яркому цветному халату и синему платку. Подойдя к высокому колодезному срубу, я становился на носочки и тянулся до включателя с палочкой в руке, чтоб нажать на кнопку. В недрах криницы просыпался неведомый для меня подземный мир. Из глубины доносилось эхо пугающих звуков, сопровождаемое всплеском мелких капель воды. Будто страшное чудище пробуждалось от долгой спячки и начинало лениво пробираться наверх. В это мгновение, мне становилось настолько страшно, что тело обдавалось холодными мурашками и весь напуганный, я бежал обратно, в летнюю кухоньку и, закрыв дверь на щеколду, наблюдал из окошка за колодцем, в тревожном ожидании чего-то ужасного. Но разгоравшийся день, наполняясь солнечным светом, становился ярче, а пугающие тени деревьев и домов, в которых еще могли подстерегать меня потусторонние обитатели, отступали и блекли. Скрывшее меня от внешнего мира убогое помещение, ласково окутало привычным спокойствием, в котором царившую тишину нарушало лишь мушиное жужжание и жужжание случайно залетевшей осы, тревожно барабанившей о стекло. В добром предзнаменовании наступившего утра, я начинал чувствовать себя защищенным, что рассеяло во мне наивное предчувствие о существовании подземных тварей, тем более из колодца никто, так и не появлялся. Вернувшись к срубу, я продолжал слышать эти странные звуки, но они меня больше не пугали. Из глуби копани в огород, тянулся резиновый шланг, весь набухший от воды и тугой струёй, разбрызгивающий её среди грядок. Я подбежал к бьющемуся фонтану и пока ловил изворотливую горловину, она обдала меня холодной водой, будто нарочно, чтоб отпугнуть. Слегка продрогший, я всё же усмирил эту резиновую змею, а напор воды, стал мне подвластен. После чего, я мог направлять поток воды вверх и с интересом наблюдать, как распылившись на высоте, она радужным крапом опускалась на зелёные листья, а от намокшей земли, приятный запах свежести, как при первых каплях дождя. Весь день напролёт, я готов был играться водой, но бабушка, обратив на меня внимание, начинала что-то выкрикивать неразборчивое, доносившееся до меня отрывистыми звуками и ничего не понимая, я растерянно смотрел в её сторону. Но потом старушка, угрожающе помахала мне тяпкой из-за того, что заливал огород водой, испугавшись я бросил шланг и выбежал из двора, за калитку. В отличии от приглушённого строениями и деревьями земельного участка возле дома, улица уже была оживлена шумом сельских будней. Всюду гуляли домашние птицы и своим криком оглушали просторы, а взмахивая крыльями взмывали вверх клубы пыли от чего воздух становился тяжелей. Поднятый гам со всех дворов сопровождался лаем собак, поросячьим визгом, ржанием лошадей и мычанием телят, привязанным к колу. Обычная утренняя суета мне, как-то, запомнилась одним необычным эпизодом. А значит, мимо меня проехала двуколка, впряженная к белой лошади, с плетёнными в косички гривой и бегущей рысью. В тележке находилась женщина с загорелым лицом нарядно одетая и слегка постёгивая плетью животное, что-то напевала себе под нос. Эту странную повозку я увидел впервые и долго смотрел ей вслед пока она не удалилась по прямой улице настолько, что едва ли был заметен качающийся красный платок на голове наезднице, будто махавший мне до свидания. Больше таких упряжек я никогда не видел, а рассказав обо всём маме, она объяснила мне, что я случайно застал запоздавшую председательницу колхоза, обычно она встаёт раньше всех и как только заря начинает заниматься, каждое утро проезжает мимо нас на работу, а возвращается затемно, когда я уже дома и готовлюсь ложиться спать. *** *** Название родной улицы я так и не узнал. А вот черты сельской местности, навсегда сохранились в моей памяти, как пейзаж наглядной картины. Помню глинистую дорогу с пологим спуском к реке, образующую по краям два параллельных крутых обрыва над берегом; сочную зелень с широкими листьями и мелкими цветками подорожника с одиночными цветками ромашек, васильков и одуванчиков на тротуарах. Высокий стог соломы, уложенный возле соседнего двора, накрытого от дождя клеёнкой и обтянутого веревкой с грузилом, чтоб не срывало ветром. Привязанного к колу теленка, слегка измазанного в навозе и жалобно мычащего, зовущего свою мать – кормилицу. Во дворе собиралось играть много детворы, но большинство из них были старше меня. А вот мой ровесник – Серёжа Сорокин, как раз, жил через дорогу, в доме с такими же хозяйственными постройками во дворе и большим огородом, заканчивающимся крутым обрывом к берегу реки. Заходить к нему, мне приходилось через глубокие впадины на дороге, с гребнями из засохшей грязи, образованные колёсами тракторов в дождливую погоду. А если, в этих углублениях ещё стояли лужи, то обходил вглубь улицы за несколько домов, где всегда стоял тракторный прицеп, гружённый силосом, издающий неприятный квашеный запах. Сергей выходил из дома заспанный, такой же непричёсанный, оттопырив щёки от бутерброда со ссыпающимися крошками изо рта. Он был чуть выше меня и крупней, так же носил майку и шорты, сандалии с треплющимися ремешками и звенящими застёжками. Отличался неприятной чертой, а значит, постоянно ковырялся в носу указательным пальцем, будто получал от этого удовольствие и гнусаво протягивал: - Сейчас, только нос вычищу! – при этом, он так увлечённо ковырял свои ноздри, что вот-вот сломает палец. А ещё, он был неряшливей меня, вроде бы мы вместе везде шкодили, но возвращался Сергей домой грязным, от головы до ног. За что и получал подзатыльники от своего отца, которого мой друг настолько боялся, что даже иногда описывался от страха. Несмотря на строгость родителя Сергея, мне же дядя Ваня казался добрым, потому как всегда разрешал нам посидеть на своём мотоцикле с коляской, часто стоявшем напротив калитки их двора. Оседлав железного коня, трепещущими губами мы озвучивали рокот мотора и представляли, как мчимся в страну, где мечтали встретить сказочных героев, чтоб подружиться с ними. Ещё, мне особенно запомнилась одна малышка, вся ребятня её презирала и дразнила самым позорным прозвищем – стукачка, поэтому с ней никто не хотел дружить, а звали её просто – Машкой. От скуки, девочка всюду бродила за мной и Сергеем, прилипла к нашей скромной компании, как липучка, а может ещё и потому, что была нашей ровесницей. Мы же, в свою очередь, всячески избегали её общества, а наша преследовательница проявляла такую назойливость, что даже лазила за нами по деревьям. И вообще, мы придерживались одного железного правила, не иметь ничего общего с девчонками, потому как все они ябеды. Вот и наша глупышка, обо всём спокойно рассказывала взрослым, где бы мы ни были, не понимая, что у детей всегда существуют какие-то тайны от родителей. И всё-таки, вопреки всем нашим твёрдым убеждениям насчёт девчонок, Машка всё же стала считаться третьим представителем нашего товарищества. А причиной всему тому, являлось одно интереснейшее событие. Дело в том, что её папа – дядя Петя, работал на грузовой машине, возил на элеватор зерно и по доброте своей как-то предложил нам поехать с ним. Ну, конечно же, мы сразу согласились и были настолько обрадованы этому удивительному событию, что Машку стали считать самым лучшим другом. Из высокой кабины грузовика, нам открылись отдалённые, просторы родной земли. Оказалось, что наша улица, примыкает к асфальтированной дороге, по которой двигалась колонна таких же автомобилей, гружённых зерном. На обочине шныряли стаями вороны, воробьи и горлицы. Птицы клевали просыпанные зерна, осмелев от жадности настолько, что готовы были угодить под колёса, лишь бы насытиться и только в последний момент, когда ехавший автомобиль был уже совсем близко, а беды не миновать, пирующие вспархивали в сторону, облетали виток и снова пикировали на даровщинку. Общий вид открывающейся нам местности имел много общего с нашей улочкой, только выглядел более оживлённо. Похожие дома (с прилегающими постройками), стога соломы (у каждого двора) и привязанные к колу телята, медленно жующие траву и, как мне тогда казалось, удивлённо разглядывающих нас, как новеньких. По дворам разгуливали индюки, фазаны, цесарки со своим потомством, а в одном из дворов, на заборе сидел неподвижно пёстрый павлин свисающим до земли хвостом. Всюду шныряли куры всех пород и мастей вечно ненасытные, они то и дело отгребали в земле лапами, что-то съедобное и клевали. Гуси столпились у края проезжей части с гусятами, расправили крылья и угрожающе шипели на проезжающий мимо транспорт, вытягивая вперёд длинные шеи. А сытые утки, ограждённые стальной сеткой, сидели и дремали, прижавшись к прохладной земле. Обильный сельской жизнью район, являлся центром нашей деревушки. Здесь же, располагался магазин с продуктовым и хозяйственным отделами, а рядом маленький рынок. Из числа присутствующих здесь людей, я запомнил лишь некоторых, в отдельных интересных эпизодах. Загорелые и раздетые по пояс мужики стлали крышу на новом одноэтажном здании, за верёвку подавали наверх вытесанные плоские доски, но груз неожиданно развязался и с грохотом посыпался вниз, строители бросились врассыпную. Пожилой извозчик с большой рыжей бородой, одетый во что-то серое от пыли, медленно шагал возле повозки груженной белыми мешками, держа за узду впряжённую клячу с прогнутой спиной и впалыми боками; уставшее животное медленно передвигало копытами, кивая опущенной вниз мордой, будто с грустью вспоминала свои трудовые будни. Ещё я запомнил женщину в галошах, цветном халате и шляпе от солнца с широкими полями; размахивая хворостиной, она загоняла козу в открытую калитку, но глупое животное, сделав несколько резких скачков в сторону, становилось в оборонительную позу, готовясь дать отпор хозяйке. Другая женщина, во всём чёрном, несла стеклянный баллон с молоком, бережно прижимая его к груди, за ней бежала ребятня и дразнилась, а несчастная, то и дело оборачивалась и угрожающе брыкала ногой, чтоб отпугнуть назойливую детвору. Эти отдельные мгновения моего счастливого периода жизни, я часто прокручиваю в памяти, как плёнку в кинопроекторе, но кадры моего старого фильма постепенно затираются и мне уже становится тревожно, что через каких-либо несколько лет, я больше не смогу посмотреть свою любимую картину. Помимо опасений за будущее, если все мои воспоминания полностью померкнут и станут невидимыми, я всё же остаюсь быть спокойным за один яркий эпизод, который запомнился мне настолько отчётливо, будто это событие произошло только вчера. Всё связано с той же поездкой к элеватору, где по приезду на весовую, дядя Петя высадил нас на безопасном месте и поехав дальше, загнал машину на автомобилеразгрузчик. В дальнейшем мы наблюдали невероятно удивительное зрелище. Подъёмник задрал кабину грузовика так высоко, что зерно своим весом отклонило задний борт кузова и шквалом посыпалось вниз в виде жёлтого языка. Разинув рты, мы боялись, что под таким острым углом машина может свалиться с подъёмника, но к счастью, этого не произошло. А дальше, зерно транспортировалось в очистительные агрегаты ленточными и ковшовыми нориями. Мы наблюдали за всеми этими зрелищами восторженно и готовы были любоваться весь день напролёт, но времени на всё, нам отвелось мало потому, как наш грузовик разгрузился быстро, и мы сразу же уехали обратно. Оставшись под впечатлением от интереснейшей экскурсии, мы каждый день встречали с надеждой, что дядя Петя снова возьмёт нас покатать на своей машине. Но все наши ожидания оказались напрасными, поездок больше не состоялось, а увидеть желаемое нам больше не довелось. Причиной всему, оказалась неприятная новость от Маши, что грузовик её папы поломался и находился в ремонте. Нас это очень разочаровало, ведь попасть на зерно-завод другой возможности у нас больше не было. Дальнейшее событие отмечено именно тем самым ярким воспоминанием, о котором я уже напоминал. Оно связано с интересом к зернохранилищу, проявленным в нас после его посещения, нам не терпелось узнать, как же всё-таки, из пшеницы получается мука, из которой моя бабушка потом делала блины. Из-за боязни никогда не получить ответа, терзающего наше любопытство мы долго решались, а потом всё же отважились посетить зернохранилище самостоятельно. Это было очень ответственное решение, ведь мы не знали, какие могут подстерегать нас опасности, хотя бы со стороны бездомных собак, собирающимися сворами вдоль асфальтированной дороги или со стороны местной ребятни, с которой мы не знакомы. А просто, ещё не ведая страха и ответственности перед родителями, которым мы конечно же о задуманном не говорили, отправились в путешествие в то время, когда взрослые занявшись делами по хозяйству, доверительно оставляли нас без присмотра. Мы раньше не заходили так далеко от своего дома. А когда отправились в путь и часто оглядывались назад, то наша улица постепенно сужалась, становилась узкой и едва проглядываемой, а наши дома били, уже вовсе не видны. И вот, мы вышли к асфальтированной дороге, к самому опасному участку местности для таких малышей, как мы. Ведь здесь, с большой скоростью проносились автомобили, а пастухи перегоняли стада домашней скотины. С нами могло произойти, что угодно но, к счастью, всё обошлось, мы остались, в тот день, целы и невредимы. И скорей всего по той причине, что до места назначения мы так и не дошли. Наш первый и последний дальний поход был прерван третьим лицом. Мы даже к асфальтированной дороге не успели подойти, как долетел до нас в след писклявый и протяжный отголосок: - Стойте! Подождите меня, я с вами! Услышанное напугало нас из-за подозрений, в которые не хотелось верить, но когда оглянулись, то всё прояснилось, мы не ошиблись, за нами бежала наша настырная преследовательница – Машка. Она тоже не знала о наших замыслах, а скорей всего просто случайно увидела, что мы куда-то уходим и проследила. Приблизившись к нам, девочка перешла на шаг, еле переводя дыхание, остановилась в нескольких метрах. Подбоченившись и выставив ногу вперёд, она приняла важный вид и заговорила ехидно: - Если меня с собой не возьмёте, то я расскажу взрослым, что вы ушли так далеко от дома! Вот к этому моменту я и подготавливал своего читателя, запомнившегося мне, как самое яркое доказательство о той счастливой жизни, в которую уже трудно поверить. Похоже на то, что прошлое давно стёрлось из моей памяти и теперь, я просто путаю его с обычным интересным сном. И не знаю, откуда теперь, я так отчётливо вижу образ пятилетней девочки настолько ясно, будто разглядывал фотографию в старом альбоме, которого у меня нет. Этот мнимый снимок, я храню в сердце, как частицу чего-то родного, куда хочется вернуться и встретиться со всеми родными и близкими, с которыми я так рано расстался и не увижу их больше никогда. А Маша, как сейчас, стоит предо мной со всеми чертами её милого личика с едва заметными веснушками и блестящего на солнечных лучах. Русокудрая малышка, с большим белым бантом на голове, прищурила глаза от яркого дневного света и некрасиво искривила тонкие губы, открыв на посмешище розовые дёсны, с мелкими неровными зубами в скобах и выпавшими в некоторых местах. На ней зелёный сарафан в белую ромашку, а тоненькие, как спички ножки в белых сандалиях на белый носок и содранные коленки, помазанные зелёнкой. В дальнейшем, я не помню в точности, как же всё-таки развивалось это событие, скорей всего, мы так и не попали на элеватор, раз в памяти ничего не осталось. Я много раз пытался прояснить в воспоминаниях хотя бы что-то из этого эпизода, но видимо кадры на плёнке, о которой я упомянул чуть раньше, уже навсегда поблекли и восстановлению не подлежат и на этом моменте обрываются. Умозрительно я предположил, как не раздумывая, мы пустились наутёк от нашей назойливой преследовательницы, что происходило довольно таки часто и до этого момента, а Машка, вся расстроенная до слёз, пыталась угнаться за нами, но спотыкалась и падала, оглушая своим рёвом звуки дневной сельской жизни. А мы, тем не менее, продолжали бежать, что есть силы, без проявления к сверстнице чувств жалости или сострадания, а всё лишь, по одной причине, что нам эти качества были ещё не известны. И завершая эту тему, я всегда останавливаюсь на предположении, что мы не достигли места своего назначения лишь ещё и по той причине, что, Маша, скорей всего, вернулась в наш двор и рассказала обо всём нашим родителям. А те, в свою очередь, спохватились за нас и кинулись в поиски, пусть даже на том же мотоцикле с коляской, часто стоявшем напротив калитки двора, где жил Сергей, а догнав, привезли домой. Остальное, я ничего не помню о моём родном островке детства, где навсегда остались жить лучшие в мире люди, с которыми мне было суждено расстаться и не увидеть их больше никогда. А ведь порой, так хочется вернуться в родной уголок! Увидеть дорогие лица, услышать милые голоса. Счастливо пробежаться босиком по просторному лугу с полевыми цветами на противоположном берегу Старого Дона, где пасся табун лошадей. Ах, как хочется вернуться в детство!