Тимофеев Дмитрий

Представление о субъекте извлечь достаточно просто. Представим себе юношу и девушку идущих по улице взявшись за руки. С объективной точки зрения практически всем совершенно понятно что они будут делать вечером (весьма вероятно). Более того, ничего необычного в этом нет. Это между ними, их личное дело, (внутреннее дело пары) и переживается ими как чудо, дар, любовь. Нечто особенное. Задевающее в них, пробуждающее в них некоторую потенциальность. Вот эту разделенность с другим и встреча нового себя. В этих отношениях. Эта зона оберегается. В народе “свечку держать” не рекомендуют. Это внутренние покои пары. Это так где они один на один друг с другом. На соответствующем уровне искренности, ранимости, значимости. В паре устанавливается общая для них, действительность. Это творчество (создание) мира (действительности), в прямом смысле, для них, и для каждого из них. В субъективном внутреннем, никому не видном, все знают что там происходит, извне, объектно. Но субъективное переживание качест

В условиях современного мира усиливается тенденция к индивидуализации: от человека ожидается не просто личное мнение, но построение собственной жизни во всей её полноте. Эта тенденция часто преподносится как освобождение от внешних авторитетов — церкви, государства, традиций — но при ближайшем рассмотрении становится ясно: перед нами не просто социокультурная трансформация, а глубинное изменение структуры субъективного существования. Если раньше значимость и смысл могли «доверяться» внешним структурам (например, церковь предлагала смысл жизни и смерти, государство — долг и историю, общество — нормы и правила), то сегодня субъект сам становится источником не только действия, но и осмысления. Он вынужден удерживать на себе весь цикл: от побуждения к действию до приписывания ему смысла. Однако эта ситуация не тождественна подлинному выделению субъекта. Тенденция к индивидуализации может носить скорее внешний характер — как давление на индивида «быть собой», «выбирать», «отвечать». Это — с

В истории европейской философии субъект долгое время существовал как несомненное основание: мыслящее существо, носитель разума, источник морали и центр восприятия. У Декарта — мыслящее "я" как фундамент, у Канта — трансцендентальный субъект как условие возможности опыта, у Гегеля — субъект как движение духа. Субъект был метафизическим господином бытия. Однако уже в XX веке субъект начинает терять своё центральное положение. У Хайдеггера он трансформируется в Dasein — бытие-в-мире, у Беньямина — исчезает в руинированной перспективе истории, у Левинаса — отступает перед лицом Другого. Постструктурализм окончательно деконструирует субъект как фикцию языка, власти и идеологии. Но деконструкция не уничтожает потребность в точке сборки — возможности быть кем-то, отвечающим и выбирающим. Вместо сущности появляется процесс. Субъект — это становление, это согласие на присутствие в моменте, где можно и не быть. Это не стабильная структура, а временная форма собираемости, возникающая из напряжени

О вежливом жесте как форме социального откровения по следам Беньямина Есть дух у этого места — неуловимый, как запах после дождя или отзвук шагов на мостовой. Он живёт в тех движениях, что не требуют вознаграждения, — уступить дорогу, придержать дверь, помочь уронившему вещь. Эти жесты не делают человека святым, не пишут его имя в историю. Но именно в этом их метафизическая скромность: они не требуют быть замеченными, но замечают другого. У Беньямина можно найти чувствительность к ауре — не к предмету как таковому, а к его уникальному, "здесь-и-сейчасному" бытию. Подобным образом и вежливый жест — это не просто функция социального взаимодействия. Это аура момента, где один человек признаёт другого не за заслуги, а за существование. Это не товар, не договор. Это почти безэквивалентный дар, и в этом — его сила. Когда незнакомый человек на улице делает что-то минимально удобное для вас — убирает плечо, чтобы вы прошли, пропускает первым, на миг встречает взгляд с лёгкой улыбкой — это, ка

Основной задачей человеческой общности — по крайней мере той её зоны, где возможна осознанность — является организация текущей задачности. Мы поступаем в институт, решаем бытовые и профессиональные проблемы, планируем отпуск — и всё это составляет ткань повседневного функционирования. Но дело не только в эффективности: именно в действиях, в ритмическом решении задач, возможно проявление самой жизни сообщества. Оно живёт не в представлениях и пожеланиях, а в том, как реально распределяется внимание, силы и время. То, что мы обобщенно могли бы свести в понятии “ресурса”. Однако, даже признавая задачность как точку рефлексии, мы не можем не заметить другие измерения жизни общности: удовлетворённость, переживание самости, ощущение значимости. Там, где человек только решает задачи — он ещё не субъект. А там, где он чувствует напряжение между задачей и собой, — уже возможен переход от простого действия к акту. Жизнь в условиях сознания и совместного бытия всегда организована через первичное

Введение Каждый человек однажды сталкивается с осознанием: "я есть" — и одновременно с этим: "меня может не быть". Эта одновременность бытия и небытия, удерживаемая в сознании, и есть та парадоксальная точка, в которой возникает субъект. Мы живём среди людей, правил, норм, и все эти структуры похожи на работающий механизм, в который нас вставили, как чип в компьютер. Мы действуем по заданной программе, не всегда замечая это. Но иногда возникает сбой — человек вдруг начинает чувствовать, что что-то не так, и задаёт вопрос: кто я, если не функция этой системы? Именно здесь рождается субъект — не как просто мыслящий индивид, а как тот, кто осознал возможность своего исчезновения и именно в этом почувствовал свою подлинную жизнь. Субъект и финальность Субъект — это не просто точка осознания, а одновременно и точка финала. Сознавая себя, человек открывает не только горизонт возможного, но и тень невозможного: всё, что не состоялось, не случится, не реализуется. В «Оставшемся времени» Агамбе

Мы конструируем бытийные состояния — как состояния красоты, осмысленности, восторга, боли, утраты. Это не просто дары мира — это наши внутренние конструкции, наш человеческий способ опыта. Человеческий горизонт — это не статичная данность, а динамическая сборка смыслов, непрерывный процесс включения в потоки и вибрации мира. 2️⃣ Прекурсоры: что заложено в нас как исходный код? Прекурсоры — это заданные потенциалы, некие предрасположенности, которые ждут активации. Это как семена, которые могут прорасти в зависимости от условий: Наш человеческий код содержит эти прекурсоры как возможности, но что из них активируется — зависит от контактов, встреч, событий, рисков, кризисов. Это и про возможность быть пищей для чего-то большего: Мы часть энергетического обмена: мир питается нами, а мы — миром. Вот она, коварная мысль: Мы — точки плодородия, и наше Я — не автономный субъект, а узел в сети, через который проходят потоки. И эти потоки могут быть разной плотности, разной частоты, разной н

По Жану Бодрийяру, симулякр — это не просто копия без оригинала, это то, что вытесняет реальность, замещая собой сам опыт реального. Симулированный ритуал — это и есть такой симулякр: он выглядит как переход, как инициация, он воспроизводит этапы, символику, даже эффекты (трансы, катарсисы, групповую динамику), но: Это как у Пелевина в «Фокус-группе»: свобода декларируется, но всё пространство уже закодировано под безошибочное потребление. И «принятие решения» лишь разыгрывает свободу, не активируя её. Парадокс: даже если они ложны — они неизбежны. Человек в позднем модерне и постмодерне живёт в постоянно расслаивающемся поле «хочу — должен — могу — решил». Эту рассогласованность нужно хоть как-то решать. Настоящий ритуал (инициация, кризис, подвиг, травма) требует предельной включённости, боли, страха. Но в обществе, где главное табу — это страдание и отказ, возникает необходимость: Симулированные ритуалы становятся: 3. Области симулированных ритуалов сегодня 1. Популярная психология

Проблема, которую мы затронули, связана с тем, что современный человек оказался во власти симулированных ритуалов. В социуме, в культуре, а порой и в психике, он вынужден имитировать участие в тех или иных ритуалах, которые, по сути, не ведут к реальной трансформации. Здесь мы сталкиваемся с глубокой иронией постмодерна, где даже ритуалы превращаются в симулякры, уводя нас от истинной инициации. Симулированные ритуалы — это способ компенсировать наше чувство тревоги, отсутствие смысла и направления. Мы начинаем прибегать к ритуалам, потому что в них видим определённый порядок и якобы выход из хаоса, но это не искренний выход. Мы не преодолеваем реальный риск и не вступаем в пространство боли, которое может быть катарсическим. Вместо этого мы выбираем безопасную симуляцию, которая поддерживает иллюзию контроля. Ресентимент, как он трактуется у Ницше, — это состояние, в котором человек становится реактивным. Он не живёт активно, а реагирует. Это внутренний конфликт, где «я» пытается опра