Жизнь и немного мистики...

— О, ну супер, — нервно усмехнулся он. — Сразу сериал. Он открыл папку. Внутри — один файл. Превью показало его. Спящего в кресле. — Я не спал, — сказал Игорь. — Я никогда не сплю в кресле. Он включил запись. Та же комната. Тот же свет. Он сидит, откинув голову на спинку, глаза закрыты. Дышит ровно. А за спиной стоит фигура. Слишком высокая. Слишком неправильная. Пропорции не те — длинные руки, узкие плечи, голова, которая слегка наклонена, как будто она изучает спящего. Фигура медленно подняла голову. И посмотрела прямо в камеру. И улыбнулась. Это была не человеческая улыбка. У неё не было губ — просто изгиб тени, который передавал эмоцию так точно, что Игорю стало дурно. Экран дрогнул. Появились слова: Теперь ты тоже видишь. — Кто здесь? — резко сказал Игорь, оборачиваясь. Кресло скрипнуло. Сердце пропустило удар. Тишина не ответила. Комната была пуста. Торшер горел ровным жёлтым светом. Тени лежали на своих обычных местах. Он уже хотел выдохнуть, расслабиться, сказать себе, что это

Сон № 851 В ту ночь Арсений не стал бороться со сном. Он лёг на диван, взял Лену за руку и сказал: — Если я начну кричать — не буди. Что бы ни случилось. — Ты меня пугаешь, — прошептала она. — Я сам боюсь. Но так надо. Он закрыл глаза. И провалился. Белая комната встретила его тишиной. Ни проектора, ни красной кнопки. Только стены, пол, потолок — бесконечное ничто. И в центре — человек. Мужчина. Лет пятидесяти. В белом халате. С залысинами и добрыми, очень уставшими глазами. — Здравствуй, Арсений, — сказал он. — Я ждал тебя. — Кто вы? — Я — твой создатель. И твой пациент. И твой отец. — Он улыбнулся. — Я — Глеб Сергеевич. Тот самый старик из пентхауса. Только без грима. — Отца у меня нет, — сказал Арсений. — Мать умерла, отец пропал, когда мне было пять. — Пропал? Или его забрали? — мужчина вздохнул. — Я не пропал. Меня положили в клинику. С таким же диагнозом, как у тебя. Генетическая бессонница. Я не сплю тридцать лет, Арсений. Тридцать лет я живу в этом белом аду. И всё это время я

— Я хочу проверить себя, — сказала Алина на шестом сеансе. — Вдруг это иллюзия? Вдруг я просто переношу на него то, что хочу видеть? — Это честный вопрос, — сказал Андрей Викторович. — Как вы хотите его проверить? — Помогите мне снова увидеть Элиз. И Томаса. Но не в момент смерти. А… после. — После смерти? — Да. Что с ними стало? Где они? — Закройте глаза. Представьте, что вы — душа, которая видит обе жизни. Не только ту, что закончилась огнём. Но и всё, что было потом. Темнота. А потом — свет. Она видит Элиз. Не на костре — в другом месте. Похожем на берег реки, но река эта течёт среди звёзд. Элиз стоит и смотрит вдаль. — Ты простила? — спрашивает Алина. — Да, — отвечает Элиз. — Но не забыла. — Он придёт снова? — Он уже здесь. В другом теле. Другом имени. — Он изменился? Элиз молчит. Потом говорит: — Не мне судить. Я только та, кто ждёт. Не мести. Не извинений. А правды. — Какой правды? — Что он наконец выберет меня. Не когда легко. А когда страшно. Алина открыла глаза. — Что вы видел

— Народ, сегодня будет жёстко, — сказал Игорь, поправляя микрофон. Голос прозвучал ровно, с привычной ленцой, но внутри всё дрожало. Он заставил себя улыбнуться. — Старая камера, без постановок… и, возможно, кто-то по ту сторону. Чат взорвался мгновенно. ДАВАЙ! НЕ СЛИВАЙСЯ! ЕСЛИ ТАМ КТО-ТО ЕСТЬ — ПУСТЬ ПОКАЖЕТСЯ! ИГОРЬ ТЫ ЛУЧШИЙ Он усмехнулся. Той самой ухмылкой, за которую его любили. И наклонился ближе к объективу — так, чтобы лицо заняло почти весь кадр. — Если ты там есть… — голос упал до шёпота, почти интимного, — покажись. И произнёс это слишком спокойно. Слишком уверенно для человека, который уже начал сомневаться в собственных правилах. Чат замер на секунду. А потом взорвался с новой силой. ОГО ЭТО ЖЁСТКО Я ПРЯМ МУРАШКИ Игорь откинулся в кресле. Всё шло по плану. Сначала всё шло как обычно. Пыльные помехи на картинке — камера старая, ей простительно. Случайные артефакты — то полоса пробежит, то цвет сдвинется. Чат радовался каждому сбою, как доказательству «чего-то настоящего».

Между снами. Шесть месяцев спустя Арсений больше не пил кофе после шести вечера. Не смотрел в зеркала в темноте. Не разговаривал сам с собой. Он ходил в спортзал, ел брокколи на пару и ложился спать в одиннадцать. Он делал вид, что стал нормальным. — Ты сегодня какой-то дерганый, — сказала Лена, когда они шли от метро до офиса. Декабрьский ветер бросал в лицо колючий снег. — Я нормальный, — ответил Арсений слишком быстро. — Вот именно. Ты всегда так говоришь, когда ненормальный. Лена теперь была не просто коллегой. После той ночи, когда она вызвала скорую и осталась сидеть у его дивана, между ними что-то изменилось. Они встречались. Тихие ужины, совместные просмотры сериалов, редкий с*ек*с, после которого Арсений подолгу лежал с открытыми глазами и слушал её дыхание. Он не спал. Нет, он спал — теперь он засыпал легко, быстро, как здоровый человек. Но сны… сны вернулись. Три недели назад. Не каждый день, нет. Короткими, болезненными вспышками. Осколки пентхауса. Голос Агаты. И Мира. Все

После четвёртого сеанса Алина не хотела никого видеть. Три дня она не выходила из дома, заказывала еду с доставкой, смотрела в стену и трогала свои руки — живые, не обгоревшие. На четвёртый день подруга вытащила её в книжный магазин. — Тебе нужно отвлечься, — сказала она. — Купи что-нибудь глупое. Детектив. Любовный роман. Что угодно. Алина послушно пошла. Бродила между стеллажами, не видя корешков. И тогда она столкнулась с ним. Они оба потянулись к одной книге — сборнику стихов Арсения Тарковского. — Простите, — сказал он, улыбнувшись. — Похоже, у нас одинаковый вкус. — Или одинаковое настроение, — ответила она. Он был невысоким, с мягкими каштановыми волосами и глазами того странного зелёного оттенка, который меняется при свете. Представился: Михаил. Реставратор в Эрмитаже. Восстанавливает старые картины. Их разговор начался с книги, перешёл на кофе, потом на прогулку по набережной. Всё как обычно. Но Алина чувствовала необычное. Не тревогу. А узнавание. — Я встретила мужчину, — ска

Третий раз был в лифте. Обычный дом. Обычный подъезд. Игорь возвращался от друзей в час ночи, без камеры — она осталась дома, на зарядке. Но в тот вечер он решил снять «социальный эксперимент» на телефон. Просто так, для коротких роликов в тикток. Идея была простая: замкнутое пространство, в котором человек рано или поздно начинает чувствовать, что его кто-то видит. Он планировал снять своё лицо в зеркале лифта, наложить тревожную музыку и подписать: «Когда остаёшься один в лифте на 20 этаже. Страшно?» Он зашёл в лифт, нажал кнопку своего этажа. Двери закрылись. И лифт застрял. Не дёрнулся, не остановился плавно — просто перестал двигаться. Между пятым и шестым этажом. Экранчик с номером этажа погас. Кнопки не реагировали. — Отлично, — сказал Игорь в пустоту. Он нажал кнопку вызова диспетчера. Тишина. Нажал ещё раз. Ничего. Свет мигнул. Один раз. Потом ещё. А потом погас полностью. Игорь оказался в полной темноте. — Ну супер, — сказал он громко. Голос в маленькой кабине звучал глухо, к

Сон № 849. В пентхаусе он сразу пошёл к двери, которая появилась в дальней стене гостиной. Раньше её не было. Теперь — была. Серебряная, с замочной скважиной. Мира стояла рядом, бледная. — Не надо, — прошептала она. — Я должен, — сказал он. — Если откроешь — я исчезну. Я знаю. — Откуда? — Потому что я — не просто твоя жена. Я — твоя мать. Он замер. — Что? — Твоя мать умерла, когда тебе было двадцать два. Рак. Но перед смертью она заключила контракт с корпорацией Глеба Сергеевича. Её личность оцифровали. И вживили в твой сон, чтобы ты не чувствовал себя одиноким. Я — твоя мать, Арсений. Я всегда была ею. — Это бред, — прошептал он. — Проверь. Открой дверь. Он вставил ключ. Повернул. Дверь открылась. За ней была бесконечная белая комната, а в центре — проектор. На проекторе — надпись: «Субъект Ветров А.А. Фаза 3. Эмоциональный модуль: МИРА (мать, оцифрована)». Арсений упал на колени. — Зачем? — прошептал он. — Зачем всё это? Из динамиков раздался голос Агаты: — Для вашего же блага, Арс

— Она не верит ему, — сказала Алина, открывая глаза. Сеанс закончился. — Но она хочет верить. Это хуже всего. — Это человечно, — сказал Андрей Викторович. — Мы все хотим верить тем, кого любим. — Даже когда знаем, что они нас предадут? — Особенно тогда. Она пришла с готовностью. С почти военным спокойствием. — Сегодня я хочу дойти до конца, — сказала Алина. — До огня. — Это может быть очень больно. — Я знаю. — Ваше тело может помнить боль, которой нет в этой жизни. Будьте осторожны. — Я буду. Она легла. Закрыла глаза. — Возвращайтесь к последней ночи. Вы — Элиз. Вы знаете, что завтра может наступить конец. Что вы чувствуете? — Тишину, — прошептала Алина. — И злость. Не на него. На себя. За то, что всё ещё любит. Толпа кричала. Земля была холодной и влажной. Её — ту, другую — вели вперёд. Руки связаны. Верёвка впивается в кожу. Кто-то плюнул под ноги. — Ведьма! — Она виновата! — Сжечь её! Элиз не плакала. Она смотрела прямо перед собой — туда, где на помосте стоял он. Томас. В тёмной од

Первый раз странность проявилась в заброшенном депо. Место Игорь нашёл через сообщество сталкеров в телеграме. Заброшенное железнодорожное депо на северо-востоке области — бывшая ремонтная база, закрытая ещё в девяностых. Огромные ангары из рифлёного железа, проржавевшего до дыр. Ржавые рельсы, уходящие в темноту. Запах масла и железа, въевшийся в бетон так глубоко, будто сам воздух там когда-то остановился. Игорь приехал один. Это было частью концепции: «один на один с ужасом, без команды, без подстраховки». На самом деле он просто не хотел делить просмотры. Он вошёл в главный ангар в час дня. Солнце стояло высоко, но внутри царил полумрак — свет пробивался через дырявую крышу узкими, пыльными лучами, в которых танцевали миллионы частиц. Воздух был тяжёлым, как перед грозой. Камеру он включил сразу. Старая техника ожила с мягким гудением — моторчик внутри прогревался, объектив слегка щёлкнул, настраивая фокус. Игорь привычно поправил крепление, проверил уровень батареи. Всё в порядке.