Яна Соколова

Маргарита Сергеевна пришла на работу в шесть утра, как всегда. Сдала ночную, выпила чай из термоса — уже холодный — и собралась уходить, когда Лида из ординаторской позвала её в кабинет заведующего. Лида говорила быстро, не смотрела в глаза. — Рита, там по Петровой документы надо подписать. Ну ты понимаешь. Всё хорошо же прошло, девочка здорова, мама здорова. Просто вот тут написано, что Андрей Витальевич присутствовал. Ты подпиши. Маргарита взяла ручку. Лист лежал перед ней. Она видела слова — присутствовал при родах — и не стала их читать дальше. Расписалась. Лида забрала бумагу и вышла. Маргарита Сергеевна надела пальто, застегнула все пуговицы снизу доверху, хотя апрель был уже тёплый, и вышла на улицу. Ей было пятьдесят один год. Двадцать четыре из них — в этом роддоме. Сначала санитаркой, потом акушеркой. Руки знали всё сами — когда давить, когда отпустить, когда говорить женщине дыши-дыши-молодец-ещё-раз. Ночью с Петровой она не думала. Она просто делала. Катя Петрова поступила

Звонок пришёл в 23:14. Дима снял трубку, не вставая с кровати, — он дежурил с восьми утра и уже третий раз за вечер пытался уснуть. — Бригада психиатрии? — голос был женский, испуганный, немного виноватый. — Это из сто сорок второй. Сосед. Он опять. «Опять» — это уже кое-что. Значит, не первый раз. Дима сел. Нашёл ботинки. Сказал фельдшеру Лене, что он едет, и она кивнула, не отрываясь от телефона. Они работали вместе семь лет и давно перестали объяснять друг другу очевидное. На Садовой их ждали четверо. Три женщины разного возраста и один мужчина в тренировочных штанах, все с одинаковым выражением — смесью страха и праведного нетерпения. Старшая, лет шестидесяти пяти, в байковом халате поверх пальто, вышла навстречу первой. — Он уже неделю не выходит. Воет по ночам. Вчера выбросил кастрюлю в окно. — Никого не задело? — спросил Дима. — Нет, но могло же. — Могло, — согласился он. — В квартиру зайти можно? — Он нас не пускает. Дима поправил сумку и позвонил в дверь сто сорок второй. Долг

Нина Александровна пришла к директору в среду, после третьего урока. В кабинете пахло свежей краской — Потёмкин только что сделал ремонт за счёт спонсоров, повесил на стену грамоты в рамках. Она сидела напротив него и смотрела на его галстук — серый, с мелкой полоской — и думала о том, что двадцать два года назад, когда она пришла в эту школу, он ещё учился в педагогическом. — Нина Александровна, — сказал он, — я хочу, чтобы вы понимали: это не моё решение. Это требование сверху. Оптимизация учебной нагрузки. Она кивнула. Она уже умела кивать на это слово — «оптимизация». — Музыка остаётся, — продолжил он, — но только как кружок. Один час в неделю, без ставки. Или — классное руководство в шестом «Б» с доплатой восемь тысяч. Тогда музыка сохраняется в сетке, два часа в неделю. — Он сложил руки на столе. — Я предлагаю второй вариант. По-моему, разумно. За окном кто-то из старшеклассников орал что-то в телефон. — Я подумаю, — сказала она. — Долго не думайте, — сказал он. — У нас педсовет

Смена шла к концу, когда Колесников нашёл трещину. Не сразу понял, что это такое. Провёл пальцем — щель шириной с ноготь в узле крепления стойки шасси. Восемнадцать лет он обслуживал самолёты, и за восемнадцать лет научился одному: если сомневаешься — останови. Он достал фонарик. Посветил. Убрал. Посветил снова. Трещина была. До вылета — пятьдесят восемь минут. Борт шёл в Дубай с пересадкой, двести семнадцать пассажиров, полная загрузка. Колесников сделал то, что должен был сделать: подошёл к диспетчерской стойке технического контроля и написал в журнале: «Обнаружено повреждение несущего элемента стойки ПОШ. Требует осмотра инженера-конструктора. Рекомендую задержать вылет». Поставил время. Подпись. Закрыл журнал. Начальник смены Дробышев прочитал запись. Помолчал. Закрыл журнал. Открыл снова, как будто надеялся, что слова изменятся. — Серёга, — сказал он наконец. — Там двести человек ждут. — Я знаю. — Рейс стыковочный. Люди на Мальдивы летят. Кто-то, может, медовый месяц. — Я знаю, Ан

Кирилл Андреевич сказал: «Наташа, ну мы же люди взрослые». Он произнёс это спокойно, как говорят очевидное — вроде «завтра понедельник» или «на улице холодно». Сидел за столом, на котором стояла кружка с надписью «Лучший руководитель», подаренная, судя по виду, лет семь назад. Смотрел не на неё, а куда-то в сторону окна. Наталья Сергеевна Рогова, специалист по охране труда, тридцать восемь лет, держала в руках свою копию предписания. Двадцать два пункта. Она писала его четыре дня. — Месяц, — сказала она. — У вас месяц на устранение. — Слышал, слышал. — Он наконец посмотрел на неё. — Ты не переживай. Всё сделаем. Она вышла из кабинета, дошла до конца коридора, остановилась у окна. Внизу, во дворе завода, двое рабочих перекатывали бочку. Без перчаток. Бочка была с маркировкой «ЛВЖ» — легковоспламеняющиеся жидкости. Она достала телефон, сделала снимок. Убрала телефон. Пошла к себе. Это был её третий месяц на этом месте. Наталью взяли в марте, когда предыдущего специалиста уволили за то, ч

Лёша Громов вышел на дорогу в 08:14. Он всегда запоминал время — привычка, выработанная за одиннадцать лет в ГИБДД. Серая «Веста» проскочила через двойную сплошную на развязке у торгового центра, и он махнул жезлом коротко, без лишних движений. Машина остановилась у обочины с неохотой — так тормозят те, кто не привык останавливаться. Громов подошёл к окну. В салоне сидел мужчина лет сорока в форменных брюках с лампасами и белой майке. На заднем сиденье — китель, аккуратно сложенный. МВД, точно не патруль, что-то административное. Мужчина уже держал удостоверение в руке — не раскрытое, а так, веером, двумя пальцами, как карту в игре, которую заранее считают козырной. — Добрый день, — сказал Громов. — Лейтенант Громов, ГИБДД. Вы пересекли двойную сплошную на восемьдесят третьем километре. Документы, пожалуйста. Мужчина раскрыл удостоверение. Майор Сергей Петрович Вахрушев, отдел по работе с личным составом, областное управление. — Коллега, — сказал Вахрушев. Не вопросительно. Утвердитель

Банк звонил в семь утра. Не в восемь, не в девять — именно в семь, когда Катя ещё не успевала включить голову. Она лежала с закрытыми глазами, слышала вибрацию на тумбочке, видела сквозь веки слабый свет экрана — и уже знала. Не муж, не мама, не подруга. Банк. — Екатерина Сергеевна, здравствуйте. Это «Промсберег», отдел по работе с просроченной задолженностью. По вашему кредитному договору номер... — Я знаю, — сказала она. — У вас образовалась задолженность за два месяца. Сумма... — Я знаю сумму. — Напомните, пожалуйста, когда сможете погасить? Катя посмотрела в потолок. Потолок был белый, с маленькой трещиной у карниза — она появилась три года назад, после того как сосед сверху уронил что-то тяжёлое. Трещину давно надо было зашпаклевать. Андрей всегда говорил: сделаю на следующих выходных. Потом: на следующих. Потом ушёл к другой женщине и трещина осталась. — В пятницу, — сказала Катя. — Отлично. Мы зафиксируем... Она нажала отбой и встала. Квартира была куплена в 2019 году. Ипотека н

Борщ на сорок человек Алексей Михайлович Седов варил уже двенадцать лет. Он знал, что в третьем корпусе бабушка Зинаида не ест капусту — только бульон. Что Пётр Васильевич с четвёртого этажа просит картошку покрупнее, «чтоб зубами ощущалась». Что в пятницу нужно делать котлеты, потому что в пятницу к Нине Степановне приходит дочь, и старуха хочет угостить, и это для неё важнее, чем все лекарства вместе взятые. В среду утром он пришёл на склад за мукой — триста граммов не хватало на пирожки к ужину. Виктор Анатольевич Карась, кладовщик, уже открывал засов. Шестьдесят два года, одышка, замок держал двумя руками. Седов придержал дверь. — Мука есть? Мне немного. — Сейчас запишем, — сказал Карась и полез в тетрадь. Он записывал всё. Каждые триста граммов, каждую банку, каждый пакет крупы. Двадцать лет на этом складе, и никогда ничего лишнего. Седов забрал муку и уже уходил, когда увидел угол синего пакета за нижней полкой. Под стеллажом, там, куда не падал свет. Синий пакет — это была гречк

Ольга Сергеевна достала шприц в двадцать три сорок, когда в коридоре было тихо и пост горел одной лампой из трёх. Она уже вскрыла ампулу, когда посмотрела на этикетку второй раз. Метопролол. А должен быть метформин. Она поставила шприц на лоток. Постояла. Потом пошла к Громову. Громов был лечащим. Сорок четыре года, кардиолог, в отделении пятнадцать лет. Она работала под ним восемь. Он никогда не повышал голос. Это всегда казалось ей хорошим знаком. Она постучала вординаторскую. — Войдите. Громов сидел с телефоном. Поднял глаза. — Михаил Анатольевич, я взяла не тот препарат из укладки. Метопролол вместо метформина. Пациенту Карасёву. Я не ввела — увидела до. Но хочу, чтобы вы знали. Он смотрел на неё секунды три. Потом кивнул. — Хорошо, что поймала. Карасёв в порядке? — Да. Сплю. Я проверила давление. — Ладно. — Он отложил телефон. — Слушай, Оль. Давай сделаем так. В историю напишем плановую замену препарата. Дозировочный вопрос. Никто не пострадал, разбирательств не нужно. Она не сраз

Звонок пришёл в 22:14. Андрей уже стягивал перчатки — оформил карту, убрал тонометр, застегнул чемодан. Старик сидел на кровати и смотрел в стену. Семьдесят восемь лет, давление сто восемьдесят на сто десять, жалобы на головокружение. Не критично. Таблетку, наблюдение, при ухудшении — звонить. — Ребёнок, судороги, — сказала диспетчер Катя. — Улица Строителей, четыре. Это рядом с вами. Андрей сказал: — Выезжаю. — И потянулся к чемодану. Тут старик взял его за рукав. Не схватил — взял. Двумя пальцами, как берут что-то хрупкое. Андрей почувствовал хватку и обернулся. Старик смотрел на него. Не с мольбой — просто смотрел. — Побудьте ещё, — сказал он. Андрей убрал руку. Мягко, но убрал. — У меня срочный вызов. — Я понимаю. — Старик не отпустил. — Всё равно побудьте. Его звали Иван Петрович Луговой. Андрей знал это из карты: 1946 года рождения, пенсионер, хроническая гипертония, в анамнезе инфаркт восемь лет назад. Проживает один. Графа «родственники» — пустая. Квартира была чистая и пустая