Константин Боярский и Репродукция

ЭКО — это не «тычок пальца в небо». Это технология, у которой есть чёткие показатели эффективности, и по ним врач может трезво оценивать свою работу. Эффективность врача в переносах варьируется примерно от 35% до 65% приживаемости эуплоидного эмбриона. И дальше начинается математика, которая снимает иллюзии и убирает лишние эмоции: сколько эмбрионов нужно, чтобы практически с высокой вероятностью получить беременность — в зависимости от возраста и генетического статуса. До 35 лет, если речь об эуплоидных эмбрионах, обычно достаточно 3 эмбрионов, чтобы практически «закрыть вопрос» по беременности. В 35–40 лет — уже 4 эуплоидных эмбриона. Если эмбрионы неэуплоидные, цифры другие: до 35 лет — порядка 9, в 35–40 — уже около 12. После 40 лет показатели меняются ещё сильнее — и там уже совсем другая логика расчётов. Потому что в каждый момент времени любой врач может оценить свою эффективность и понять, на каком этапе «проседает» результат: где именно не получается — на этапе получения эмбри

К сожалению, точных механизмов имплантации человеческого эмбриона мы до сих пор не знаем. И это не потому, что «плохо ищем», а потому что есть фундаментальное ограничение: эксперименты на человеке нельзя ставить. Мы не можем «поставить бластоцисту» и посмотреть, как именно происходит имплантация в реальных условиях. При этом сама система крайне сложная: это многоуровневое взаимодействие между имплантирующимся эмбрионом и эндометрием. И когда появились молекулярно-биологические подходы, стало понятно, насколько всё неоднозначно. Один из примеров — так называемый «эротест» (по сути, тест на диагностику молекулярно-биологических маркеров). Что он делал? В период имплантации брали мРНК из эндометрия и смотрели экспрессию генов, которые, как мы предполагаем, участвуют в имплантации. И выяснилось, что на самом деле мы очень многого не знаем: ни про сами гены, ни про их реальную роль. Более того, привычные «любимые» факторы, которые десятилетиями считались ключевыми для имплантации — интегрин

Эта тема очень серьёзно обсуждалась на конференции в Белграде. Выступали эксперты — и сказали прямо: многие популярные «добавки» и вмешательства вроде гуанозина, инозитола, ДГЭА-S, а также скретчинга и прочего не прошли фильтр доказательной медицины. О чём это говорит? Был показательный момент. После лекции, где по сути прозвучало, что добавки в целом бесполезны, лектор спросил зал: кто использует добавки? Никто не поднял руку — все постеснялись. Тогда он сказал: «Этот зал полный лжецов», потому что на практике эти добавки всё равно используют — просто не очень хотят говорить об этом вслух. И это, на мой взгляд, очень точное наблюдение. Мы действительно используем добавки — часто инерционно и не потому, что «сильно верим» в их эффективность. Проблема в другом: очень часто у нас просто нечего назначить таким пациентам. У нас нет «настоящих» препаратов, которые гарантированно улучшали бы качество и количество… (и вот здесь важно честно остановиться: в этом фрагменте вашей речи мысль обр

Расскажу один генетический случай из практики. Женщина недавно родила. Пациентка молодая, 25 лет, сама медсестра. И у неё было привычное невынашивание беременности: два выкидыша на сроке примерно 6–8 недель. Для супружеской пары это, конечно, была большая трагедия. При стандартном обследовании по поводу невынашивания у этой пациентки нашли крайне интересную генетическую ситуацию. Кариотип у неё был 46, и при этом — робертсоновская транслокация между 13-й и 14-й хромосомами: две хромосомы, 13-я и 14-я, были «срощены». Кроме того, в расшифровке кариотипа у неё фигурировала дополнительная X-хромосома, то есть вариант, который в разговорной форме часто называют «три X». Первая — сама робертсоновская транслокация. Когда у пациента есть такие структурные перестройки, при анализе эмбрионов используется специальный вариант предимплантационного генетического тестирования — ПГТ-СР, то есть тестирование на структурные перестройки. Это не то же самое, что классическое ПГТ-А: здесь анализ эмбриона

Иногда меня спрашивают: «А что для вас действительно сложный случай?» И я отвечаю: это тот момент, когда стандартные схемы и «понятные» диагнозы перестают давать прогноз, и ты остаёшься с пациентом один на один — с задачей помочь, но без права делать вид, что всё контролируешь. Была у меня пациентка: молодая, но с очень низким овариальным резервом. В хорошей клинике она не лечилась, и у неё обычно эмбрионов не получалось. У нас на стимуляции получилось два эмбриона. Я сделал редкую вещь — перенос на третий день. Она родила девочку, но у ребёнка оказался генетический синдром, причём доминантный. Мы проверили этот ген у папы и мамы — у них всё чисто, значит, мутация возникла de novo. Я не знаю. Для меня это пока непонятная вещь. И это важная часть профессии: иногда честный ответ — «я не знаю», потому что данных, которые позволяют уверенно связать одно с другим, в этом фрагменте просто нет. Если бы я думал, что речь идёт о наследуемом заболевании, я бы, конечно, предложил донорские яйцекл

Я бы всем коллегам желал развиваться. Потому что если вы не будете развиваться, вы будете выгорать. А выгорание для врача — это очень страшно. Это большая проблема и для пациентов, и для самого врача. Выгорающий врач — это плохой врач. И, скажу прямо, это человек «некачественный» в том смысле, что ему становится всё равно. Он начинает формально выполнять работу. Его уже не очень интересуют результаты — особенно если результаты плохие. И вот это состояние «мне всё равно» постепенно и превращает профессию в рутину, а врача — в исполнителя. Чаще всего это как раз сочетание рутины и потери интереса, которые ведут к выгоранию. Иногда врачу «не везёт» — приходят очень сложные случаи, и ты не можешь ничего с этим сделать, результаты не радуют, и это тоже может толкать к выгоранию. Но дальше вопрос, что ты с этим делаешь. У нас очень интересная, новая специальность. Интересуйтесь новинками. Думайте всегда: можете ли вы их применять, хорошо ли их применять, нужно ли их применять, какие у вас ре

Если что-то в мире лечится, то мы должны это уметь лечить. Для меня это и есть смысл девиза — без красивых слов и без «маркетинга», просто как профессиональная позиция. На самом деле в репродуктологии нам очень повезло: у нас фактически нет таких методов лечения и препаратов, которые были бы принципиально недоступны. Нам, по сути, всё доступно. Другое дело, что это не всегда дёшево. Но как минимум самое современное лечение бесплодия мы можем обсуждать и применять — именно в репродуктологии. Конечно, есть моменты, где медицина пока ограничена. Например, пересадка матки в России не проводится — и, по крайней мере, в большинстве стран это тоже не является рутинной практикой. Но при этом у нас есть альтернатива — суррогатное материнство. Это вполне эффективная и уже давно разработанная практика: в России она активно применяется около 30 лет. Поэтому мой девиз — про простую вещь: если во всём мире существует реальный способ лечения, он должен быть доступен и у нас — разумеется, в рамках рос

Мы живём в абсолютно индустриальный век. В нашу жизнь врывается искусственный интеллект. Мы получаем доступ ко всей научной информации, которая есть в мире, и эта информация формируется на основании самых современных достижений фундаментальной и клинической медицины. Всё, что сейчас происходит в репродуктологии, всё новое, что «прилетает» в практику, так или иначе опирается на фундаментальные вещи — и всё чаще на достижения генетики. Мы дальше и дальше «копаем» геном. Параллельно идёт совершенствование всего: культивирования эмбрионов, технологий лаборатории, применения искусственного интеллекта. Скоро у нас будет искусственный интеллект, который будет выбирать схемы овариальной стимуляции и помогать с ними. Дальше — роботизированные технологии. И здесь есть простой вопрос: как врачу вписаться в этот мир, а не стать лишним? Единственный путь — разбираться в нём. А чтобы разбираться, вы должны знать фундаментальные основы. То, с чем вы потенциально можете встретиться каждый день: микроб

Я часто слышу ожидание, что если у врача тридцать лет практики, то он «всё знает» и «всё предскажет». В репродуктологии так не работает — и это не потому, что мы не хотим быть уверенными, а потому что сама область устроена иначе. Во-первых, к нам приходят очень сложные пациенты. И мне, по крайней мере, так «везёт», что случаи действительно тяжёлые. Во-вторых, наука до конца не всё знает. Репродуктология — молодая и неоднозначная дисциплина, и причин, которые могут приводить к бесплодию, огромное количество. Вариантов — много, сочетаний — ещё больше, и каждый конкретный случай может повернуть не туда, куда ты «по учебнику» ожидаешь. Я приведу пример буквально из сегодняшнего дня. У меня была пациентка с болезнью Виллебранда (это патология системы крови), у неё уже был спонтанный тромбоз — причём без беременности. Параллельно — тяжёлая патология матки: аденомиоз, миомы. Яичники расположены высоко, их на УЗИ фактически не видно. И я честно говорю: я не знаю, что делать с этой пациенткой

ЭКО, безусловно, один из основных методов лечения бесплодия. Но лечением бесплодия оно не должно ограничиваться — и я объясню почему. Во-первых, ЭКО — это достаточно дорогое лечение, оно имеет ряд осложнений и не является 100% эффективным. Мы без конца слышим историю: женщина сделала пять, семь, десять попыток ЭКО, а потом смогла зачать естественным путём. И вопрос «почему так?» абсолютно закономерный. Потому что причины бесплодия разнообразны и часто загадочны, а необъяснимое бесплодие занимает не менее 25–30% всех случаев. Это означает, что нельзя сводить всю работу врача к одному инструменту — даже очень сильному. Во-вторых, чтобы действительно лечить бесплодие, врач должен знать физиологию репродуктивной функции женщины и мужчины, понимать эпидемиологию бесплодия и разбираться в причинах. И я перед собой всегда ставлю задачу — постараться помочь паре без ЭКО. Не потому что ЭКО «плохое», а потому что это тяжёлое, дорогое и не всегда эффективное лечение, к которому логичнее приходи