ФОРМУЛА ДНЯ | ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ

Я помню тот день, когда всё началось — двадцать третье августа тысяча девятьсот девяносто третьего года. Наш маленький городок Светлогорск, затерянный где-то между Тулой и Рязанью, просыпался медленно, словно не хотел встречать новый день. Я стояла у окна нашей двухкомнатной хрущёвки и смотрела, как первые лучи солнца освещают серые пятиэтажки, ржавые качели во дворе и вечную лужу у подъезда, которую не мог высушить даже августовский зной. Меня зовут Марина, и в тот год мне исполнилось двадцать восемь. За моей спиной спал муж Сергей — высокий, красивый мужчина с ранней сединой на висках, которую он получил не от возраста, а от бесконечных тревог за нашу семью. Рядом с нашей кроватью, в маленькой деревянной кроватке, посапывала трёхлетняя Алёнка — наше единственное утешение в эти страшные годы. Завод, на котором Сергей проработал восемь лет, закрылся прошлой осенью. Зарплату не платили уже полгода, а когда всё рухнуло окончательно, выдали какие-то талоны и банки с консервированной кукур

Девяносто третий год пах у нас в городке сырой фанерой, дешёвым табаком и чёрным хлебом, который крошился, как чужое обещание. Я жил на окраине — пятиэтажка, где подъезд всегда был с полутёмным глазом лампочки, и где на лестничных площадках стояли банки с окурками, будто маленькие памятники тем, кто не дождался лучшей жизни. Работал на автобазе: возил людей и иногда — то, что “надо доставить”, без вопросов. За такие рейсы платили не в бухгалтерии. Дома меня ждала Лена. Я до сих пор помню, как она в начале девяностых научилась экономить движения: не суетиться, не показывать, что ей страшно, не плакать при мне. Она делала вид, что всё под контролем — даже когда в шкафу оставалось две пачки макарон и банка огурцов с прошлогоднего лета. У нас был маленький сын, Димка, и ради него мы старались держать семью ровно, как стол, у которого одна ножка короче. В тот вечер я пришёл поздно. В автобусном парке снова задержали зарплату, а начальник, который недавно ещё писал заявления шариковой ручкой

Меня зовут Михаил Петрович Громов, и в девяносто третьем году мне исполнилось сорок два. Наш городок Светлогорск затерялся где-то между Тулой и Калугой, и до перестройки здесь жили почти тридцать тысяч человек. Теперь, когда завод встал, осталось едва ли двадцать. Остальные разъехались кто куда — в Москву на заработки, в деревни к родственникам, а некоторые просто исчезли, растворились в этом новом, непонятном времени. Я работал на заводе “Красный металлист” с восемнадцати лет. Начинал учеником токаря, потом стал мастером, затем начальником цеха. Двадцать четыре года жизни отдал этим стенам, этим станкам, этому запаху машинного масла и раскалённого металла. Завод был моей второй семьёй, а может, и первой — потому что дома я бывал реже, чем в цеху. Жена моя, Татьяна, всегда относилась к этому с пониманием. Она работала в школе учительницей начальных классов и тоже часто задерживалась — проверяла тетради, готовилась к урокам. Мы встречались вечерами на кухне, обменивались новостями, иног

Я помню тот день, будто он случился вчера. Август девяносто второго года, душный, пыльный, пропахший бензином и надеждами. Мне было двадцать три, и я работала продавщицей в маленьком ларьке на окраине Воронежа. Жвачки, сигареты, дешёвая водка — вот и весь мой ассортимент. Мама говорила, что я разменяла свой красный диплом филолога на копейки, но куда было деваться? Учителям не платили по полгода, а кушать хотелось каждый день. Он появился под вечер, когда солнце уже садилось за серые пятиэтажки. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание. На нём была кожаная куртка — мечта любого мужчины тех лет — и золотая цепь поблёскивала на шее. — Пачку «Мальборо», красавица, — сказал он, и я почувствовала, как краска заливает мои щёки. Его звали Андрей. Он приехал из Москвы по каким-то делам — каким именно, я тогда не спрашивала. В девяностые лишние вопросы были роскошью, которую мало кто мог себе позволить. Он стал приходить каждый вечер, покупать с

Я помню тот день, когда всё началось рушиться. Октябрь девяносто третьего года, маленький городок Вязовск, затерянный где-то между Тамбовом и Саратовом. Завод, на котором я проработал пятнадцать лет, закрылся в августе, и с тех пор я перебивался случайными заработками — разгружал вагоны на станции, чинил соседям сантехнику, иногда помогал на рынке торговцам арбузами. Мне было сорок два года. Моя жена Людмила работала медсестрой в районной больнице, получая копейки, которые обесценивались быстрее, чем она успевала донести их до дома. Наша дочь Катя только окончила школу. Ей было семнадцать — возраст, когда девочки превращаются в женщин, а мир кажется полным возможностей. Но какие возможности мог предложить Вязовск в те годы? Наша квартира — двушка в хрущёвке на улице Ленина — постепенно приходила в упадок. Обои отклеивались по углам, батареи еле грели, а в ванной вечно капал кран, который я чинил уже раз двадцать. Но это был наш дом, и я гордился тем, что смог его сохранить, когда многи

Я помню тот день так ясно, будто он случился вчера. Март девяносто второго года, серый питерский снег превратился в грязную кашу под ногами, а я стояла на остановке у Гостиного двора и ждала троллейбус, который всё никак не приходил. Меня звали Марина, мне было двадцать три года, и я работала медсестрой в районной поликлинике. Зарплату задерживали уже третий месяц, мама болела, а отец ушёл от нас ещё когда мне исполнилось пятнадцать. Жизнь текла серая и унылая, как тот мартовский снег. Он подошёл ко мне сам. Высокий, темноволосый, с удивительными карими глазами, в которых плясали смешинки. На нём была кожаная куртка — по тем временам признак достатка — и он пах хорошим одеколоном. Таким непривычным, импортным. — Девушка, вы так замёрзли, что у вас губы посинели. Давайте я вас в кафе отведу, согреетесь. Я должна была отказаться. Мама всегда учила меня не разговаривать с незнакомцами. Но что-то в его голосе, в том, как он смотрел на меня — не оценивающе, не похотливо, а с какой-то искрен

Зима в девяносто третьем запомнилась мне не снегом, а цветом. Всё было серым. Серое небо давило на серые панельные пятиэтажки, серый асфальт трескался под ногами, и даже в комнатах стоял серый полумрак, который не могли разогнать тусклые лампочки в сорок ватт. Наш городок звали Северный, хотя никакого севера тут и близко не было. Просто военная часть, затерянная в лесах средней полосы. Раньше, говорят, здесь жизнь кипела. А к середине девяностых всё замерло. Часть ещё числилась на балансе, но самолеты не летали, зарплату не платили месяцами, а мужики спивались по подъездам. Я сидела на кухне и смотрела, как замерзает вода в тазу, который мы ставили под раковину. Трубы прорвало ещё в начале декабря, управляющая компания, если это можно было так назвать, только разводила руками. Сантехник Фёдорович просил бутылку за то, чтобы просто залезть в подвал и перекрыть вентиль, но бутылки не было. Мой муж, Андрей, был летчиком. Небесным соколом, как его мама называла, когда приезжала в гости из

Я помню тот день, когда впервые увидел её. Октябрь девяносто третьего года выдался холодным, ветер гнал по плацу жёлтые листья, а я стоял у штаба, ожидая распределения. Мне было двадцать пять, я только что получил звание старшего лейтенанта и направление в этот богом забытый гарнизон на границе с Казахстаном. Военный городок встретил меня серыми пятиэтажками с облупившейся краской, разбитыми дорогами и бесконечным степным горизонтом. Здесь всё дышало упадком — великая армия разваливалась на глазах, и мы, её осколки, ещё пытались делать вид, что служим чему-то важному. Она вышла из продуктового магазина — единственного на весь городок — с авоськой в руках. Тонкая, светловолосая, в простеньком платье в цветочек. Наши глаза встретились на мгновение, и она быстро отвела взгляд, ускорив шаг. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом дома. Её звали Марина. Жена капитана Сергеева из соседней роты. Это я узнал уже вечером, когда замполит Фёдорович устроил мне экскурсию по городку, попу

Я знал, что она мне изменяет, еще до того, как открыл дверь. Это не мистика. Просто когда живешь с человеком семь лет, начинаешь чувствовать его отсутствие острее, чем присутствие. В тот вечер я сидел в машине под окнами и смотрел, как в спальне горит свет. Свет горел слишком долго. И шторы были задернуты слишком тщательно. Я заглушил двигатель в двадцать три семнадцать. Вошел в подъезд в двадцать три двадцать два. Лифт ехал бесконечно, и в этом железном гробу я вдруг явственно осознал: еще три минуты назад у меня была жена. А через три минуты у меня будет только память о женщине, которая ею притворялась. Ключ повернулся в замке с отвратительным скрежетом. Я специально не смазывал механизм уже полгода — все откладывал, думал, руки дойдут. Теперь уже не дойдут. В прихожей пахло ее духами и чужим одеколоном. Дешевым, терпким, наглым. Этот запах въелся в мою кожу раньше, чем я сделал второй шаг. Алина не слышала, как я вошел. Она вообще перестала меня слышать задолго до этой ночи. Я стоял

Меня зовут Марина, и ещё месяц назад я считала себя самой счастливой женщиной на свете. Мне тридцать четыре года, я работаю архитектором в крупной московской компании, у меня прекрасный муж Андрей и восьмилетняя дочь Алиса. Наша квартира в новом жилом комплексе пахнет свежим ремонтом и кофе, который я варю каждое утро. Андрей и я познакомились двенадцать лет назад на дне рождения общего друга. Он был молодым юристом с обезоруживающей улыбкой и привычкой поправлять очки, когда нервничал. Я влюбилась сразу, безоговорочно, как умеют влюбляться только в двадцать два года. Через год мы поженились, ещё через три родилась Алиса. Наша жизнь текла размеренно и предсказуемо. Утром — совместный завтрак, вечером — ужин при свечах по пятницам. Андрей продвигался по карьерной лестнице, я получала интересные проекты. Алиса ходила в музыкальную школу и занималась плаванием. Мы ездили в отпуск в Испанию каждое лето и мечтали о загородном доме. Подруги завидовали мне. Моя мама говорила, что мне повезло