Расцвет и падение османов

Султан Ахмед сидел на троне из слоновой кости, пальцы мерно постукивали по подлокотнику. Он велел освободить из темницы Махпери и привести к нему. Когда двери тронного зала отворились, падишах грозно взглянул на вошедшую беглянку. Махпери опустилась на колени у его ног, но пощады не просила. — Ты жива только потому, что я этого захотел, — голос султана был грозным. — Австрия больше не существует для тебя. Выкинь её из сердца. Он подал знак, и двое стражников вывели её служанок и людей короля шведов. — Эти женщины помогали тебе. Они будут наказаны, чтобы ты запомнила: в моей империи никто не переступает волю падишаха. А ты, — он наконец взглянул на неё, и в этом взгляде читалась скорее усталость, чем жестокость, — если ещё раз попытаешься бежать, твоя участь будет во сто крат страшнее. Я не знаю пощады к предателям. Она молчала. Он знал ответ: тоска по дому, по морю, по чему-то, кроме каменных стен гарема. Но он не мог позволить себе эту слабость. — Слушай меня, Махпери. И запомн

День, начавшийся с благих намерений — посещения Валиде Эметуллах султан нового приюта для сирот, построенного на её пожертвования, — обернулся тревогой, охватившей весь дворец Топкапы. С самого утра Эметуллах султан, женщина с властным, но уже утомлённым жизнью лицом, чувствовала недомогание. Однако долг перед Аллахом и перед памятью супруга покойного султана Мехмеда и сына покойного султана Мустафы требовал её присутствия. Она мужественно выдержала церемонию разрезания ленты и выслушала молитвы имама. Но когда наступил момент обхода комнат для сирот, силы оставили её. Сначала побледнела её смуглая кожа, став похожей на воск. Затем руки, унизанные драгоценными перстнями с редкими изумрудами, начали мелко дрожать. Ее служанки, окружавшие её плотным кольцом, заметили, как повелительница внезапно схватилась рукой за резную мраморную колонну, пытаясь удержать равновесие. Глаза её затуманились, дыхание стало прерывистым — ей не хватало воздуха. — Валиде-султан! — раздался испуганный

Вечерний воздух был кристально чист, словно само небо решило вымыть улицы старого Стамбула после знойного дня. Джафер ага стоял возле Ереванского павильона , полуприкрыв глаза, с наслаждением вдыхая прохладу, что тянулась от Золотого Рога. Ветер слегка трепал полы его длинного кафтана, и на губах застыло выражение безмятежности человека, который только что одержал важную, невидимую для посторонних глаз победу. Он не слышал шагов. Тяжелая, хищная поступь Ибрагима аги растворилась в шуме листвы, и первым предупреждением о присутствии врага был не звук, а жгучая ненависть, пропитавшая воздух. — Это твоих рук дело! — голос Ибрагима аги прозвучал как удар кинжала в спину. Джафер вздрогнул, но не обернулся, лишь напряг спину, чувствуя, как враг нависает над ним. Ибрагим ага, чье лицо исказила ярость, схватил его за плечо, разворачивая к себе. Глаза его горели безумием, жилы на шее вздулись. — Ты меня хотел отравить, шакал! Ты подсыпал яд в мою еду! Думал, я сдохну, как собака? Он сжал

Было далеко за полдень, и жара, проникшая даже сквозь толстые стены покоев Ибрагима-аги, навевала дремоту и томление. Один евнух, бесшумно ступая по мягким коврам, миновал охрану у дверей. В руках он держал свиток с важным донесением от великого визиря, но первое, что ему было велено — передать, что сам Падишах желает видеть своего верного слугу. Переступив порог внутренних покоев, евнух замер. Тишина здесь была неестественной, звенящей. Вместо того чтобы восседать на подушках за чтением бумаг или отдыхать на софе, Ибрагим-ага лежал на полу. Он распластался на холодных мраморных плитах у самого фонтана, раскинув руки в стороны. Дорогой халат сбился, тюрбан скатился и лежал поодаль. Лицо его было мертвенно-бледным, почти синим в голубоватых отсветах воды. Сердце евнуха на миг остановилось, а потом бешено заколотилось где-то в горле. Свиток выпал из ослабевших пальцев. Мысли метались с безумной скоростью: покушение? Гнев Падишаха? Заговор? Но телохранители снаружи живы, никто не в

Ранний утренний свет едва пробивался сквозь витражные окна покоев падишаха, рисуя на персидских коврах причудливые цветные блики. В воздухе витал тонкий аромат ладана, не способный, впрочем, заглушить горечь, осевшую на губах Валиде Эметуллах Султан. Она вошла без стука, как делала это лишь в минуты великой тревоги. Ее драгоценные шелка тихо шелестели по мраморному полу, а глаза, подведенные сурьмой, были полны такой мольбы, что телохранители у дверей потупили взоры. Ее сын, Падишах, сидел за низким столиком над свитками донесений. При виде матери он поднял голову, и в его усталых глазах мелькнуло удивление, сменившееся настороженностью. — Валиде, так рано? — начал было он, откладывая калам, но Эметуллах Султан приблизилась и положила свою прохладную, унизанную перстнями ладонь на его руку. — Сын мой, — начала она тихо, но с той властностью, которую дают только долгие годы при дворе и материнское сердце. — Я пришла просить тебя не о милости, но о справедливости, омытой милосердие

Стамбул, дворец Топкапы. Покои австрийской пленницы Махпери. Осень 1710 года. Воздух в покоях Махпери был тяжелым, пропитанным запахом увядших роз и лекарственных снадобий. Она сидела у забранного решеткой окна, наблюдая за чайками, вольными летать над Босфором. Ей очень хотелось вернуться к себе домой в Австрию. Ее личная приставленная к ней в услужении служанка Фидан, женщина, подружившаяся с Махпери, вошла с подносом, но вместо привычных дворцовых сплетен заговорила шепотом. - Госпожа, на кухне только и разговоров, что о чужеземце, — начала она, ставя чашку с пенкой. — Говорят, он не просто посол. Он — король. Король-воин, который бежал от врагов. Махпери медленно поднесла чашку к губам, её темные глаза внимательно смотрели на служанку поверх фарфорового края. — Король? — в ее голосе послышалась усмешка. — Здесь, в Стамбуле? — Короля севера, из страны львов, — Фидан старательно выговорила незнакомое слово. — Швеции. Говорят, его разбил московский царь, но он не с

Весенний воздух Стамбула был тяжел от сплетен и дворцовых интриг. Стены Топкапы, казалось, давили на султана Ахмеда, напоминая о грузе ответственности и бесконечных докладах визирей. Взгляд повелителя все чаще устремлялся на северо-запад, туда, где среди холмов Фракии раскинулся старый Эдирне — город охоты и свободы. Решение пришло спонтанно, но твердо. Он взял с собой лишь самую доверенную охрану и ту, что стала для него отдушиной в душном гареме — Бану Хатун. Они выехали на рассвете, когда город еще спал, укутанный молочной дымкой над Босфором. Дорога до Эдирне заняла полтора дня. · Первая ночь в пути: Они остановились в небольшом караван-сарае, перекрытом для посторонних. Султан отказался от пышных яств, и они ужинали простым ягненком на костре, запивая его айраном. Бану рассказывала ему истории о перелетных птицах, и султан Ахмед смеялся — искренне, как ребенок. В Эдирне. Их прибытие не было пышным. Султанский дворец в Эдирне встретил их тишиной и прохладой мраморных фонтан

В покоях Валиде Эметуллах султан было тихо. Тяжелые парчовые шторы едва пропускали бледный свет, оставляя комнату в полумраке, который так любила пожилая могущественная султанша. Воздух был пропитан запахом сухих роз и мирры — запахом власти, которая уже успела состариться. Айше-султан вошла без приглашения, позволив себе ту маленькую дерзость, на которую имела право лишь любимая внучка. Она была прекрасна, как горный цветок, но сейчас ее лицо покрывала бледность, а в глазах застыла мольба. — Валиде... — начала она, припадая губами к руке Эметуллах султан, но та сразу же почувствовала дрожь в этих пальцах. — Что случилось, дитя мое? Ты приехала не для утреннего кофе, — голос Эметуллах султан звучал ровно, как струна, натянутая веками дворцовых интриг. Айше султан выпрямилась. Слова давались ей с трудом, словно каждый слог резал горло. — Валиде…я пришла просить Вас. Это касается моих братьев. Валиде султан чуть приподняла бровь, но промолчала, позволяя внучке высказаться. Тишина

Фонтаны в османском Стамбуле были не просто утилитарными сооружениями, а настоящими произведениями архитектуры и символами благотворительности. Самым знаменитым проектом той эпохи является Фонтан Ахмеда III, расположенный перед Императорскими воротами дворца Топкапы. От дворца Топкапы к месту открытия направлялась торжественная процессия. Впереди шли янычары в сверкающих мундирах и блестящих тюрбанах, за ними — визири в высоких чалмах и шубах, подбитых соболем. Султан Ахмед выехал верхом на богато убранном коне. Его сопровождала личная гвардия (бёстеджи). Великий визирь Нуман паша по знаку султана повернул специальный медный кран или открыл задвижку. Имам прочитал молитву (дуа), благодаря Аллаха за дар воды и прося благословения для правящего султана. В этот момент из мраморных ажурных решеток фонтана начали бить тонкие струи воды. Присутствующим разносили воду в хрустальных чашах. Часто воду подслащивали медом или ароматизировали розовой водой. Сам фонтан был