Сундучок историй

– Оплати Ларочке косметолога! – встряхнула Марьяна мать. – Вон ты сама, и от мужчин отбоя нет. – Мама, ей и косметолог не поможет, – усмехнулась Марьяна. – От Ларискиного выражения лица даже молоко скисает. В семье Марьяна всегда считалась умненькой дурнушкой, тогда как ее сестра Лариса блистала красотой. Лариса, действительно, рано расцвела, выиграв местный конкурс красоты в своих пятнадцать лет. На ее голову надели корону, пусть всего на пять минут, но казалось, она навсегда осталась с ней, озаряя все вокруг своей яркой харизмой. – Зачем тебе эти джинсы? – насмехалась она над младшей сестрой. – Влезть в них сможешь только если намылишься заранее! Зачем родители тратят деньги на модные вещи, если тебя прятать было бы лучше под картофельным мешком? – Лариска, хватит, – с широкой улыбкой ответила Марьяна. – Они все равно тебе не подойдут. – Это обидно, – продолжала ворчать Лариса. – Родители могли бы купить что-то нормальное мне, а не тратиться на чехлы для бегемота. Кого ты хочешь пр

За кухонным столом, пережившем не одну эпоху, сижу, словно прикованная. Этот дубовый исполин, свидетель советского прошлого, хранит на своей столешнице следы времени, протертые до самой древесины. Чай давно остыл, покрывшись тонкой, маслянистой пленкой, а я все пишу и пишу, будто в забытьи. Рука ослабела, буквы пляшут, словно первоклашки, впервые взявшие в руки карандаш. Но не могу остановиться, не могу прервать этот поток, рвущийся из самой души. «Катюша, доченька, не жалуюсь я тебе, не подумай. Просто сердце мое изныло, истомилось. Семьдесят мне, говоришь? Да, семьдесят. А твоему отцу семьдесят три. Да только он, видно, про лета свои позабыл напрочь. Вчера опять дома не ночевал. Пришел чуть свет, от него табачищем несет да чужим одеколоном, женским, приторным таким, удушливым. Рубашка нараспашку, взгляд мутный, блуждающий. Смотрит сквозь меня, будто я – пустое место, тень былого. А помнишь, Катюша, какими мы с ним молодые были? В леспромхозе вместе трудились. Он – вальщиком, богатырь

Внезапная перемена в дочери повергла в изумление: при доходе в девяносто пять тысяч она ударилась в маниакальную экономию, словно бедствующая нищенка. Марина стояла у окна своей двухкомнатной квартиры, наблюдая, как дочь с трудом втискивает потрепанный автомобиль на парковку во дворе. Елена выпорхнула из машины, одернула выцветшую куртку, свидетельницу ее студенческих лет, и направилась к подъезду, похудевшая килограммов на пять, с тенями залегли под глазами, и во взгляде – сквозило виноватое отчаяние. — Привет, мам, — Елена переступила порог и тут же спрятала руки в карманы. — Как ты? — Жду тебя, вот, — Марина обняла дочь и почувствовала болезненную худобу ее плеч. — Лен, ты сегодня ела? Ты совсем исхудала… — Ела, конечно, — поспешно заверила Елена, отстраняясь. — В обед плотно поела в офисе. Ложь. Марина знала это безошибочно. Двадцать шесть лет материнского чутья – не пустой звук. Когда Елена лгала, взгляд ускользал в сторону, а пальцы нервно перебирали что-то в кармане. — Лен, може

Сестра играла на струнах души, словно виртуозный скрипач, извлекая из них фальшивые ноты нужды. Обман стелился за ней тенью на протяжении долгих лет, но пелена спала с глаз Елены лишь сейчас, когда Светлана, с приторной мольбой на устах, заговорила о пансионате для их матери, цветущей здоровьем вопреки всем тревожным предчувствиям. — Лена, умоляю, мне нужна твоя помощь! — голос Светланы сочился патокой отчаяния. — Можно я приеду? Мне больше не к кому обратиться, я в тупике! Елена устало вздохнула. Последняя их встреча состоялась полгода назад и оставила горький привкус. Светлана, вечно живущая в долг, пыталась вытянуть из Елены крупную сумму и, получив отказ, разыграла оскорбленную невинность. И вот, снова… — Что у тебя случилось? — стараясь сохранить непроницаемость, спросила Елена. — Мама… — зарыдала сестра в трубку. — Ей… очень плохо, Ленчик… Плечи Елены невольно напряглись, словно предчувствуя удар. С матерью у нее всегда были натянутые отношения. Память услужливо подбросила картин

— Мама сказала, в отпуск мы поедем в августе, тур она сама выберет, — безапелляционно заявил Игорь жене. — Со скидками, ну нам же проще. Она у меня прямо ас по части выгодных предложений. — Мы разве в детском саду, где мама решает, какие штанишки тебе надеть? — с колкой иронией поинтересовалась Юлия у мужа. — С каких пор планирование моего отпуска стало прерогативой твоей мамы? Юлия всегда ценила равноправие в отношениях, считала его фундаментом крепкого брака. И в союзе с Игорем стремилась к обоюдному принятию решений, но вместо этого все чаще чувствовала себя лишь пассивным наблюдателем, вынужденным соглашаться с директивами свекрови, которая, казалось, обладала абсолютным знанием о том, "как правильно". — Мам, мы тут думаем плиту обновить. Юля говорит, индукционная лучше. А ты как считаешь? — голос Игоря звучал настолько робко и неуверенно, словно речь шла не о кухонной технике, а о подписании судьбоносного контракта. Юлия устало закатила глаза, словно принимая неизбежное Por fin. У

— Холодильник — под замок, в туалет — ни ногой! — отрезала невестка, и в голосе ее звенел нескрываемый триумф. Мария Николаевна лишь беспомощно захлопала глазами, словно мотылек, угодивший в паутину. Она, конечно, догадывалась о неприязни Алины, чувствовала ее колкие взгляды и ядовитые реплики, но чтобы так… Это уже переходило все мыслимые и немыслимые границы. *** Мария Николаевна вздрогнула, словно от удара, когда пакет с продуктами предательски выскользнул из ослабевших рук и с глухим стуком обрушился на кухонный пол. Звон разбившегося стекла пронзил тишину, а по плитке потекла оранжевая река детского пюре, предназначенного для ее измученного желудка. — Господи, опять… — прошептала она, в отчаянии заметавшись, пытаясь собрать дрожащими руками острые осколки. — Что за грохот? — в дверном проеме появилась Алина, скрестив руки на груди. Взгляд ее холодных глаз скользнул по разбитой банке и расползающемуся пятну. — Ну вот, только убралась… Что вы купили? Опять свои деликатесы? Мария Ник

— Полина, я тут всё решила! Наде квартиру оставляю, а сама к тебе перееду, и всем будет благодать, — объявила мать с порога, сбрасывая пальто на стул так, словно от него отряхивала пыль веков. Полина застыла, словно муха в янтаре. Слова матери зависли в воздухе, требуя осмысления. Внутри, подобно вулкану, заклокотало раздражение, но она придавила его стальным усилием воли. — Что ты решила? — переспросила Полина, стараясь сохранить ровный тон, хотя внутри бушевал ураган. — Квартиру Наде отписываю, — повторила мать с невозмутимым видом, будто речь шла о покупке хлеба. — Ей нужнее, пойми же. Двое детей, муж… и все в коммуналке, как сельди в бочке! А ты тут одна, в этих хоромах, небось, вечерами от тоски волком воешь. Полина поджала губы в тонкую нить, прочистила горло и, словно взвешивая каждое слово на аптекарских весах, начала говорить: — Погоди, а с какой стати тебе переезжать ко мне? — Ну а где мне теперь жить? — искренне удивилась мать, вскинув брови. — Я же квартиру Наде отдаю, жерт

– Ну все, допрыгалась! – торжествовала в мыслях Тамара Петровна, бросая исподтишка злорадные взгляды на невестку. – Десять лет я тебя терпела, словно занозу в сердце… Но теперь, милочка, расплата неминуема! Она вольготно расположилась в кресле самолета, словно королева на троне, и завела свою излюбленную пластинку, от которой у Валерии сводило скулы: – Лерочка, солнышко мое, как же я мечтаю, чтобы между нами воцарился мир и согласие! Ведь мы обе, как две голубки, трепещем лишь об одном – о счастье моего кровинушки, моего сыночка! Разве не так? Валерия с трудом удержалась от закатывания глаз. Снова эта нескончаемая баллада о «сыночке». – Да, конечно, – прозвучало в ответ, как эхо в пустом колодце. – Надеюсь, этот отдых пойдет нам обеим на пользу, развеет серые будни. – А я ведь этот пансионат, Лерочка, не пальцем в небо выбирала! – проворковала Тамара Петровна, лукаво прищурившись. – Там такая атмосфера… душевная! Все, как одна большая семья, вместе за столом собираются, беседы ведут. И

Проснувшись в то утро, я кожей ощутила приближение беды. День обещал быть не просто тяжелым, а безнадежно скверным. Кофеварка предательски молчала – запасы иссякли, а за окном разверзлась хмурая бездна, умоляющая зарыться обратно под одеяло и проспать до скончания этого унылого дня. Жалость к себе нахлынула с головой, затопила сознание. За что, ну за что мне такое наказание? В памяти всплыл призрак бывшего мужа, Олега. А может, зря я тогда указала ему на дверь? Не было бы сейчас этого… гнетущего одиночества. Хотя, положа руку на сердце, с Олегом проблем хватало, только иного рода, но не менее терзающих… И вот, погруженная в пучину самобичевания, я услышала звонок в дверь. Крадусь на цыпочках, заглядываю в глазок. За дверью – Пашка, братец мой ненаглядный, его Инна и дочка Олька, как с иголочки одетые и с чемоданами, словно они не на две недели, а на вечность собрались. Тяну на себя дверь. – Валька! – Павел уже волочет свой баул в прихожую. – Соскучилась по нам? Проходим, девочки, не ст