Просто Папа и Василиса

В девяностые слова жили дольше, чем надо. Их не «снимали с публикации», не удаляли одним нажатием. Сказал — и оно пошло с тобой: по лестнице, по двору, по коридору школы, пока не упрётся в чей-то подбородок. Илья это понял в тот самый день, когда на перемене кто-то громко, на весь коридор, бросил: — Ты чё так смотришь? Смешно, да? Смотришь. Не ударил, не украл, не обманул. Просто посмотрел — и уже будто виноват. Илья и правда смотрел. Не на драку, не на «крутых» с последней парты. Он смотрел на Лёлю из восьмого «Б», которая шла по коридору с пакетом «майкой» в руке и пыталась не задеть плечом стены. У Лёли всегда были аккуратно заплетены волосы, и от неё пахло мылом — тем простым, хозяйственным, которым дома моют полы, но почему-то оно пахло чистотой сильнее любого «Шипра». Он посмотрел — и тут же отвёл взгляд. Даже не успел улыбнуться. Просто… заметил. Но заметил это и Димка Капустин — тот самый, у кого в кармане всегда шуршали семечки, а на руке болталась дешёвая цепочка «под золото»

В девяностые у слов тоже был запах. «Кооператив» пах рынком — мокрым картоном, дешёвым одеколоном, солёной рыбой из соседнего ряда и чем-то металлическим, как монеты в ладони, если держать их слишком долго. Это слово взрослые произносили по-разному: кто-то с гордостью, кто-то с подозрением, а кто-то — так, будто оно способно вытянуть семью за воротник из любой ямы. Мы услышали его от дяди Лёни, который торговал возле автостанции носками и батарейками. Он любил поучать: — Один — пропадёшь. Втроём — кооператив. Главное — по-честному. И нам тогда показалось: вот оно. Не просто «подработать», не просто «постоять на рынке», как все в нашем дворе, а сделать что-то взрослое. Так, чтобы дома стало чуть легче, и чтобы не надо было каждый раз смотреть, как мама пересчитывает мелочь у кухонного стола, как будто надеется, что она сама собой размножится. Я тогда училась в восьмом классе. Школьная форма на мне сидела уже почти по-взрослому, но пуговицы всё равно были “чужие”, перешитые откуда-то. Я

Рынок у станции просыпался ещё до рассвета — как будто у него был свой будильник и свой порядок, отдельный от школьных звонков и дворовых разговоров. В пять утра там уже скрипели тележки, хлопали дверцы «газелек», звенели цепочки на прилавках. Воздух пах мокрым картоном, сырой землёй, солёной рыбой и сладкой мандариновой кожурой, которую продавцы бросали под ноги, не глядя. Игорь приходил сюда по субботам и воскресеньям. Иногда — если дома совсем было туго — ещё и в будни: вставал в темноте, когда в квартире тихо, как в пустой школе, и только чайник на плите шипит, будто недоволен. Он выходил в подъезд, где пахло холодным бетоном, кошачьими следами и чей-то вчерашней жареной картошкой. Лифт почти всегда стоял на каком-то другом этаже и ехать не хотел, поэтому Игорь спускался пешком, перепрыгивая через ступени — так быстрее и не успеваешь думать. Думать было опасно. Потому что если начнёшь думать, то сразу всплывает: вчера мама снова сказала «задержали», и снова не купили колбасу, и сно

В девяностые у вещей был характер. Они не просто лежали в шкафу — они жили вместе с тобой: пахли домом, впитывали табачный дым подъезда, цеплялись нитками за гвозди на вешалке, и если уж что-то порвалось — значит, это было по-настоящему. Шапка старшего брата висела на крючке у двери, чуть ниже маминой куртки. Огромная, тёмно-синяя, с растянутой резинкой и смешным помпоном, который когда-то был круглым, а теперь напоминал мокрую кисточку. На внутренней стороне — маленькая заплатка из серой ткани, аккуратная: мама пришивала ночью, когда думала, что все спят. Саша — старший брат — уехал в техникум в другой город ещё осенью. Потом были редкие звонки из автомата: короткие, торопливые, с металлическим эхом. — Ну как там? — спрашивала мама. — Нормально, — отвечал Саша. И это «нормально» звучало так, будто ему очень хотелось сказать другое, но времени не хватало. После таких звонков мама долго ходила по квартире и трогала пальцами край той самой шапки, будто проверяла: на месте ли. Когда удари

Сентябрь в школе всегда начинается одинаково: мокрыми куртками на вешалках, яблоками в чьём-то пакете и новыми обложками — такими гладкими, что хочется провести пальцем, будто проверяешь: правда ли всё началось. В классе шумело лето. — Мы на море были! — Сашка говорил громко, как будто его каникулы — школьный предмет. — Там вода прозрачная! И катер, и горы… — А у нас дача! — Лиза перебила. — Бабушка клубнику разрешала прямо с грядки есть. И костёр вечером… Кто-то уже показывал фото на телефоне: волны, чемоданы, шашлыки, поезд. Слова «море» и «дача» летали по классу так легко, будто их раздавали на входе. Артём сидел у окна и смотрел на двор: серый, мокрый, взрослый. Дождь рисовал на стекле тонкие дорожки, и от этого почему-то хотелось молчать. Марина Сергеевна вошла тихо. Положила журнал, посмотрела на ребят — не строго, а внимательно, будто считала: кто за лето вырос, а кто просто устал. — Ладно, путешественники, — сказала она. — Давайте по-честному. К следующему уроку напишите сочине

Она увидела её ещё издалека — не цифру даже, а красное пятно в клетчатой тетради, как будто кто-то капнул вареньем на чистую страницу. «3». Тонкая, уверенная, выведенная учительской ручкой. Лена сидела на второй парте у окна. За стеклом февраль был серым и скрипучим: сугробы, перемешанные с песком, хрустели под ногами старшеклассников; внизу дворник тянул лопатой мокрый снег и матерился под нос, будто боялся, что услышит завуч. В классе пахло мелом и той кислой тряпкой, которой дежурные протирали доску. На батарее сушились чужие варежки — после физры их кто-то забыл, и теперь они потихоньку подсыхали, отдавая тёплую сырость в воздух. У Лены внутри было примерно так же: горячо и тесно, как будто ей не хватало места для вдоха. Она держала тетрадь по русскому языку так, словно в ней была не контрольная, а приговор. — Ну что, отличница, — шепнул сзади Сашка Кулик, наклоняясь так близко, что она услышала запах жвачки «Turbo». — Опять пять? Лена не ответила. Она боялась даже вдохнуть — вдру

В девяностые конец учебного года всегда выдавал себя запахами. С утра в коридорах тянуло свежей мастикой — полы натирали до блеска, и обувь иногда скользила. На переменах пахло мелом и мокрыми тряпками у доски. А из открытых окон — тёплым воздухом, сиренью и пылью со двора, а из палатки у остановки — жвачкой и газировкой. В 6 «Б» сидели на последнем уроке так, будто каждый уже наполовину вышел из класса. Кто-то держал на коленях дневник и лениво водил пальцем по обложке с гербом. Кто-то шептался про «лето у бабушки» и про то, что отец опять поедет «в командировку» — это слово тогда звучало странно, как оправдание, а не как работа. Марина Сергеевна закрыла журнал и на секунду замолчала. Обычно она говорила быстро — будто боялась не успеть уложить в сорок пять минут и тему, и дисциплину, и жизнь. А сейчас она смотрела на класс так, как смотрят на комнату перед переездом: вроде всё своё, но уже не так. — Так, — сказала она наконец и поправила очки. — Сегодня у нас последний урок. Не контр

В девяностые у школы было два времени года: «холодно» и «ещё холоднее». В сентябре по утрам уже тянуло сыростью с реки, в карманах шуршали бумажные рубли, а в коридорах пахло мелом, мокрыми куртками и тем самым лаком для пола, который не выветривается, кажется, никогда. А у Оли было ещё одно время года — «линейка». Она знала: как только вахтёрша тётя Зина начнёт расставлять в фойе табуретки для учителей, как только где‑то за стенкой заскрипит старый микрофон и кто‑нибудь принесёт магнитофон «Весна» в потрёпанной сумке — значит, сегодня опять будет сцена. И опять будет она. Оля не была отличницей. Она была тихой. Такой, на кого не кричат, потому что забывают. Но именно таких почему‑то первыми ставят «для галочки». — Ольга Спиридонова! — крикнула на классном часу Мария Павловна, глядя поверх очков, будто выбирала не ребёнка, а номер в списке. — Ты будешь рассказывать стих на линейке. Оля почувствовала, как по затылку пробежал холодок, и кожу будто стянуло от страха. — Я… я не умею, — ска

Алина проснулась не от будильника. Её разбудил запах — резкий, знакомый до боли: плавленый пластик и сырая гарь. Сначала она подумала, что кто‑то на кухне оставил на плите кастрюлю. Потом — что где‑то внизу опять палят мусор. Но запах был слишком близко, слишком густой. И почти сразу — приглушённый, хриплый крик из подъезда: — Люди! Выходите! Пожар! Алина рывком поднялась, натянула на себя халат, схватила телефон и уже на ходу, почти не попадая в рукава, сунула ноги в тапки. Дверь в коридор открылась — и в неё сразу ударило тёплым дымом, будто подъезд стал печкой. На лестничной клетке кто‑то кашлял, кто‑то ругался, кто‑то плакал. Соседка Нина Петровна, в ватнике и с мокрыми волосами, стояла у перил и держалась за сердце. — Алин… — выдохнула она. — У Зинаиды Ивановны… на пятом… У Зинаиды Ивановны — тихой пожилой соседки, которая всегда здоровалась первой загорелась квартира. Алина по привычке схватила ключи — и тут же остановилась: куда она сейчас? Чем поможет? Во дворе уже выли сирены

Я не помню, как выглядели многие взрослые из моего детства — лица стираются, имена путаются, — но я до сих пор помню звук школьного звонка в девяностых: он был не «динь‑динь», а как будто металлический крик, который рвал тишину коридоров и, вместе с ней, твоё спокойствие. Утро было мокрое — то ли ноябрь, то ли март, в моей юности они были одинаковые: серое небо, кашица под ногами, и в каждом пакете у каждого ребёнка — сменка. У меня сменка была в пакете с надписью «Марианна», потому что в магазине тогда пакеты не «покупали» — их берегли, складывали, стирали, сушили, а потом снова носили. Я вбежала в школу, стряхнула с сапог мокрый снег, поднялась на второй этаж. В коридоре пахло влажными куртками, дешёвым мылом из туалета и столовой, где уже варили что‑то сладкое — какао на воде, как всегда. Наш класс был в конце коридора, дверь чуть перекошена, ручка болтается. Внутри — привычный мир: парты с вырезанными сердцами и фамилиями, пыль, которая летает в лучах тусклого солнца, и чёрная дос