Самовар

Маринка Дёгтева считала себя человеком с характером. Не вредным - нет, просто с характером. Есть же разница? Вредные люди специально гадости делают. А она просто знала, чего хочет, и говорила об этом прямо. Это же хорошее качество, разве нет? Правда, окружающие почему-то так не считали. Ни одноклассники, ни учителя, ни - особенно - родители. Родители вообще были отдельной темой. Отец, Олег Борисович, работал водителем на дальних рейсах. Уезжал на неделю-полторы, возвращался усталый, молчаливый, с руками, пахнущими дорогой. Дома бывал редко - и слава богу, потому что когда бывал, начинались разговоры про учебу, про помощь по дому, про то, что Маринка «совсем от рук отбилась». Уж лучше бы ехал куда-нибудь. Мать, Вера, работала продавцом в хозяйственном магазине. Маленьком, пропахшем краской и скипидаром. Зарплата - так себе. Но другой работы в их городке особо и не было - небольшой, на три улицы в ширину, с одной школой и двумя магазинами. Маринка этот городок ненавидела всей душой. Вот

Марина ехала домой и думала о том, что надо купить гречку. Не о муже, не о том, как прошёл его день, не о вечере вдвоём. О гречке. Вот что становится центром вселенной после восьми лет брака - список покупок в голове и усталость в ногах после смены. Она работала старшим бухгалтером в строительной компании. Квартальный отчёт, налоговая, аудит - три недели она почти не выныривала из таблиц. Денис всё понимал, не обижался, сам иногда задерживался на объекте до ночи. Они были одинаково занятые, одинаково уставшие. Нормальная семья, как она думала. Машину она припарковала во дворе, потянулась за сумкой с заднего сиденья - и увидела шарф. Лиловый, длинный, с бахромой по краям. Лежал на сиденье, свернувшись кольцом, как кошка. Марина смотрела на него секунды три, не больше. Потом взяла в руки. Тонкая шерсть, запах чужих духов - что-то цветочное, сладкое, явно не её. Она не стала кричать. Убрала шарф в сумку и пошла домой. Денис был на кухне, что-то жарил. Обернулся, улыбнулся: «Рано сегодня.

Нотариус Галина Федоровна подняла глаза от бумаг и посмотрела на женщину, сидящую напротив. «Подпись вот здесь, и здесь. Вы всё внимательно прочли?» «Прочла», - коротко ответила та. Женщину звали Надежда. Ей было пятьдесят два года, и выглядела она... устало. Не по-старчески, нет - просто как человек, который долго нес что-то тяжелое и ещё не успел распрямить спину. Она поставила подпись. Потом ещё одну. Взяла свой экземпляр документа, аккуратно сложила его вдвое и убрала в сумку. «Поздравляю», - сказала Галина Федоровна без особого выражения. Она за день видела таких людей по двадцать человек. «Спасибо», - ответила Надежда и вышла на улицу. На улице моросил мелкий сентябрьский дождь. Надежда постояла немного у крыльца, подняла лицо кверху, зажмурилась - и вдруг тихо засмеялась. Просто так. Сама не понимая отчего. Все началось тридцать лет назад, когда Надежда вышла замуж за Виктора Снегирева. Виктор был статным, улыбчивым, умел говорить красиво. На заводе, где они оба работали, его лю

Борис Андреевич Крылов вышел на пенсию в шестьдесят два года и первые три месяца не знал, куда себя деть. Это было неожиданно. Он думал, что знает. Сорок лет проработал технологом на приборостроительном заводе — сорок лет ранних подъёмов, цеховых запахов, нормировок и планёрок. Он думал, что когда всё это кончится, он наконец займётся тем, до чего не доходили руки. Починит всё в квартире. Дочитает книги, которые стояли на полке со времён Советского Союза. Будет ходить на рыбалку. Он починил всё в квартире за две недели. Книги читал без удовольствия — не шло, ум требовал задачи, а не созерцания. На рыбалку съездил один раз, просидел четыре часа и поймал двух окуней, которых потом не знал куда девать. К концу третьего месяца он ходил по квартире кругами, как зверь по клетке. Жена Нина смотрела на это молча неделю. Потом сказала: «Борь, ты бы что-нибудь нашёл.» «Что нашёл?» «Не знаю. Занятие. Курсы какие-нибудь. Или преподавать.» «Кому я буду преподавать?» «Есть же курсы для взрослых. Рук

Тамара Викентьевна жила в двухкомнатной квартире на пятом этаже, и обе комнаты были её. Это важное обстоятельство — обе. Она не делила пространство ни с кем уже двенадцать лет, с тех пор как умер Семён, и за эти двенадцать лет у неё выработался особый порядок существования, который она никак не называла, просто жила в нём, как живут в хорошо подогнанной одежде. В семь — кофе. Не быстрорастворимый, а настоящий, в турке, на маленьком огне. Пока варится — смотрит в окно. Двор, тополь, детская площадка, на которой зимой никого, летом шумно. Потом садится за стол, открывает книгу или кроссворд, в зависимости от настроения. До девяти — только она и тишина. В девять начинается остальная жизнь: магазин, врач если надо, позвонить Люсе или Раисе, сходить в библиотеку. Вечером телевизор, но не любой — новости и один хороший фильм, больше не надо. Ей было шестьдесят восемь. На здоровье не жаловалась, на одиночество — тоже. Одиночество она давно разделила на два сорта: то, которое давит, и то, кото

Марина подписала документы в пятницу вечером. Менеджер банка пожал ей руку, поздравил, сказал что-то про выгодную ставку. Она кивала, улыбалась, но внутри уже шёл другой разговор - тихий, с самой собой. Автомобиль был её мечтой три года. Не новый, не премиальный - просто нормальная машина, чтобы ездить на работу без пересадок, возить маму на дачу, чувствовать себя свободной. Накопила часть, остальное - кредит. Всё честно, всё по силам, всё просчитано. Игорь встретил её у подъезда. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё каким-то странным взглядом. «Ну что, Маш, поздравляю», - сказал он и не обнял. Она тогда решила, что просто устал. Смена была длинная, он весь день на ногах. Ничего, дома поговорят, она расскажет, как всё прошло, они откроют вино, которое она купила ещё утром. Вино они открыли. Но разговора не получилось. Игорь сел на диван, включил телевизор и сказал, не глядя на неё: «Ты вообще со мной советовалась? Или просто поставила перед фактом?» Марина замерла у стола с

Расскажу вам историю, которую сама видела, своими глазами, и которая до сих пор у меня вот тут сидит - за грудиной, там, где, говорят, душа живет. Работала я тогда фельдшером на скорой, участок у меня был большой - три деревни да поселок городского типа в придачу. Наездишься за смену - ноги гудят, спина деревянная, а в голове каша из чужих болей и чужих судеб. Всякого насмотришься за двадцать лет такой работы. Думаешь - уже ничем не удивишь, ничем не пробьешь. Ан нет. Жизнь она хитрая, всегда найдет, чем тебя до слез довести. Было это в Сосновке, деревне нашей. Лет шесть тому назад, в конце февраля, когда зима уже устала сама от себя и снег лежит серый, ноздреватый, как старый хлеб. Вызов пришел обычный: «Мужчина, пятьдесят один год, давление, слабость». Я такие вызовы со счета сбилась считать. Собралась, поехала. Дом Савелия Игнатьевича Звонарева стоял на краю Сосновки, у самого леса. Справный дом, бревенчатый, с резными наличниками - видно, что строили с душой и руками умелыми. Тольк

Дом Николая Степановича Громова возвышался на Садовой улице уже с 1963 года. Гордость, не дом! Причём, вот чудо: за всё это время капитального ремонта он так и не попросил. Нет, не потому что строили его исключительно на совесть – хотя и в этом, конечно, есть доля правды, – но главное всё же другое. Громов относился к своему дому как к живому существу. Вот трещинка где-то показалась – он тут же замазывал её, не давая ей превратиться в настоящую щель. Кровлю? Проверял каждую весну, без пропусков, будто осмотр у врача. А про фундамент и говорить нечего: каждый год, на коленях, с фонариком, сам осматривал, никому не доверял. Так и стоял этот дом, ухоженный, бодрый — и словно бы благодарный своему хозяину за внимание. — Дом — это не стены, — говорил он сыну Павлу, когда тот был ещё мальчишкой и путался под ногами во время субботних обходов. — Дом — это порядок. Пока порядок — стоит. Запусти — рассыплется за три года. Павел кивал. Он с детства умел кивать правильно — с нужной степенью внима

Людмила никогда не считала себя человеком, который умеет ждать. Она всегда была из тех, кто действует. Решила - сделала. Захотела - добилась. Так было в институте, так было на работе, так было в жизни. Людмила Васильевна Кострова, главный технолог молочного комбината, человек с прямой спиной и твёрдым словом, не понимала людей, которые годами откладывают что-то важное на потом. Сама она на потом не откладывала ничего. Кроме одного. Дети у них с Андреем как-то не случились - не потому что не хотели, а потому что всё время было не совсем то время. Когда поженились, Людмиле было двадцать шесть, Андрею двадцать девять, и оба работали на износ - он строил карьеру в проектном институте, она только-только получила повышение и боялась его потерять. Потом съехались с его мамой, которая болела, и три года ухаживали за ней. Потом мамы не стало, и надо было прийти в себя. Потом переехали в другой город - Андрею предложили хорошую должность, грех было отказываться. Потом обустраивались, потом, пото

Говорят, что случайностей не бывает. Все, что происходит, - происходит зачем-то и с кем надо. Просто мы об этом узнаем не сразу. Иногда - через год. Иногда - через всю жизнь. А иногда - уже следующим утром, когда смотришь в окно и понимаешь, что вчерашняя нелепость была на самом деле подарком. Вера бы с этим поспорила. Раньше. Теперь - нет. Но обо всем по порядку. Вера работала редактором в небольшом издательстве, которое выпускало книги по кулинарии, садоводству и товароведению. Работа была тихая, точная и совершенно не романтичная, что Веру вполне устраивало. Она правила запятые, убирала тавтологии, возвращала авторам рукописи с аккуратными пометками на полях и считала, что хорошо сделанная работа - это уже само по себе достаточный повод для удовлетворения. В жизни она придерживалась похожей философии. Без лишних ожиданий - меньше разочарований. Без лишних надежд - меньше боли. Это была не горечь и не усталость, а просто выработанная за тридцать четыре года привычка смотреть на вещи