Ольга Караванова. Психолог

Когда больно телу — мы плачем. Когда больно душе младенца — он перестаёт расти… Представьте, что вы живёте на свете всего полгода. У вас нет памяти, нет слов и вы ещё не знаете, что вы — это вы. Всё, что у вас есть — это мама, которая вас держит, кормит, греет, улыбается. Вы знаете только её. Она — ваше солнце, ваша жизнь и ваш электрический кабель, соединяющий с миром. А теперь представьте, что этот кабель обрубают. Не на час, а на долгие недели, что для младенца равно навсегда. Что произойдет? Внутреннее солнце погаснет. Не сразу. Сначала ребёнок будет плакать, звать, протестовать. Это первая стадия. На второй стадии наступит отчаяние, и ребенок затихнет. Не потому, что успокоился, а потому что понял: звать бесполезно. Он будет лежать в кроватке, иногда тихо плакать, иногда сосать палец без всякого удовольствия…А потом наступит третья стадия - отключение. Психиатры называют это состояние «анаклитической депрессией» (от греческого anaklinein — «опираться на»). Она формируется в возрас

Представьте, что мир — это огромная чаша весов. Если на одну сторону вы кладёте желание, на другую неизбежно ложится плата. Никто не обещал, что будет по-другому, правда? Но почему-то каждый раз, когда жизнь приносит счёт, мы удивляемся тому, что мелкий шрифт написан нашими нервными клетками, а тишина стоит ровно столько же, сколько и звук… Вы заводите собаку, которая вечерами встречает вас с работы так, будто вы вернулись с войны. Но плата за эту безусловную любовь — утренние прогулки под дождём и найденный во вторник носок, который был вашим любимым в прошлую пятницу. Вы записываетесь в спортзал и покупаете форму по цене подержанного автомобиля, чтобы обрести тело своей мечты. Плата? Вы превращаетесь в адепта тайного культа контейнеров с грудкой и брокколи и теряете радость при виде круассана, который теперь смотрит на вас с укором брошенной любовницы. Вы решаете стать экспертом в своём деле. Годами точите навык, чтобы вас называли «лучшим». Но обратная сторона признания — бессонные

Бывало ли у вас такое, что реальность вдруг спотыкается, а время ненадолго распускает шов, соединяющий «сейчас» и «тогда»? И у меня бывало… Дежавю (Уже виденное) - это форма парамнезии. По сути, это сбой в процессе распознавания: мозг ошибочно маркирует новую ситуацию как уже знакомую, создавая жутковатое, но безобидное ощущение «повтора»: будто кто-то другой внутри тебя уже прожил эту секунду много лет назад. Чувство знакомости возникает, но механизм воспоминания не активируется. С точки зрения психоанализа, дежавю — это мгновение, когда подавленное желание или старый сон внезапно прорывается в реальность. Бывают и другие парамнезии. Например, конфабуляция (ложное воспоминание). Это фотошоп прошлого: когда человек уверен, что событие было, но его не было. Здесь мозг не просто ошибается, он творит, заполняя пустоты вымыслом, чтобы избежать тревоги перед «ничто». Или псевдореминисценция. Это когда событие было, но конкретные воспоминания теряют привязку к контексту и «переезжают» в друг

Вы слышали о панических атаках? Это состояние, где логика отключается, а рулят образы и ощущения. Когда душа, не имея слов, провоцирует вегетативную бурю —тело готовится бежать или сражаться, кидая в тебя же собственным адреналином. Это ложная тревога, которую организм запускает, чтобы защитить тебя от того, чего уже нет (или еще нет), а враг невидим, потому что находится внутри. Паническая атака — это когда твоя вегетативная нервная система смотрит на тебя, мирно заваривающего лавандовый чай, и выдает: «А давай-ка сейчас сделаем вид, что на нас напал саблезубый тигр! Прямо здесь, в твоей кухне !». И ты такой: «Тигр? В моей кухне?». А она: «БЕЖИМ, Я СКАЗАЛА!». И все. Воздух в помещении внезапно становится платным и очень дефицитным. Ты пытаешься вдохнуть, но тебе его не хватает, мысли скачут, как взбесившиеся котировки акций на бирже во время дефолта, и… И хотя симптомы универсальны и обусловлены биологическим кодом тревоги и общей грамматикой страха ( пот, дрожь, бешеный пульс и т.д),

Вчера я писала о пируэтах детской психики на паркете лжи, и одна женщина спросила меня «А если врет не ребенок, а муж/партнер/коллега, то что делать?». Итак, добро пожаловать во взрослые игры, территорию, на которой нет однозначных ответов… Если «детская» ложь — это история о становлении и диалог с тем, кто ещё только формируется, то «взрослая» ложь — это история о том, что стало с человеком, когда становление уже завершилось, а честность так и не стала опорой. Это диалог с тем, кто уже выбрал, кем быть. Мы выходим из детской комнаты, в которой ложь была неловкими строительными лесами для «Я», и попадаем в зеркальный лабиринт взрослой патологии. Взрослая ложь имеет несколько причин. Если человек врет, чтобы казаться круче — это указывает на нарциссическую травму. Если целью лжи является стремление избежать любого конфликта — это инфантильный страх поглощения. А если человек врет просто так, на каждом шагу и без выгоды, — это может быть признаком более глубокой «поломки» личности. И даж

Говорят, что честность — это не отсутствие фантазии, а мужество быть увиденным…Одна женщина сказала мне, что она не верит своему сыну, потому что он врет. Детская ложь — это не трещина в фундаменте личности, а стремление ребенка возвести кокон для своего хрупкого «Я» и построить мост над пропастью тревоги. С позиции психоанализа, этот момент рождения «тайны» является важнейшим этапом отделения «Я» от родительских фигур. С одной стороны, ложь - это «галлюцинаторное исполнение желания», о котором писал Фрейд. Ребенок не просто говорит, что съел кашу (которую выкинул), он создает реальность, в которой он — «хороший» и заслуживающий любви. Это попытка склеить разбитый образ себя магическим клеем слов и справиться с невыносимым требованием взрослого мира быть идеальным. Ребенок видит себя в родительских глазах, как в зеркале. И если эти глаза смотрят на него с разочарованием — он «чудовище». И тогда его ложь становится попыткой отредактировать свое отражение и тем актом любви к родителю, ко

Где-то между «ещё не вечер» и «уже не понедельник» затерялась маленькая точка безвременья - среда. Будильник прозвенел уже второй раз, когда я всё ещё вела переговоры с одеялом о продлении нейтралитета…За окном солнце поднималось так медленно и нерешительно, будто это было вовсе и не солнце, а сотрудник отдела «весна», который случайно вышел на смену посреди осени и теперь светит вполнакала, делая вид, что так и задумано… Среда - это день-бутерброд, зажатый между амбициями вторника и выдохом субботы. Это пограничное состояние духа, когда мое «Сверх-Я» еще пытается что-то сделать из намеченного, а «Оно» уже вовсю пакует чемоданы для воображаемого побега в выходные. И в этом зазоре между дедлайном и полудремой рождается истинная магия: среда либо вытряхнет из моего потенциала остатки возможностей, либо подарит крылья, на которых я перелечу через хребет недели прямо в объятия вечера. Город уже пульсирует, как гигантское механическое сердце, заправленное утренним кофе с сиропом надежды на

У психосоматических пациентов, как правило, нет истории, у них есть только биография — сухая карта местности, где отмечены километры дорог, но стерты чувства. Они листают годы, как канцелярскую книгу, шелестя пожелтевшими выписками прошлого: вот событие, вот дата, вот протокол…. Но когда касаются переживаний, их пальцы уходят в пустоту, а слова звучат, как перевод с мертвого языка: «Наверное, мне было больно…» В психоанализе разрыв между фактом и переживанием называется дезинвестицией аффекта или отсутствием «ментализации». Когда психика не смогла переработать (ментализировать) сильное или травматичное переживание (например, хроническую эмоциональную холодность родителей или непереносимую утрату), она использует мощную защиту — вытеснение аффекта. Событие остаётся в памяти (биография), но его эмоциональный заряд отделяется и становится «блуждающим», не имеющим психического имени. Если образно, то биографические факты — это отдельные, изолированные бусины, а переживания — это нить, кото

Жила-была женщина, которая всюду боялась опоздать : на поезд, на встречу, на чужую свадьбу и на свою собственную жизнь. Поэтому каждое утро она вскакивала с кровати и бежала. Бежала по делам, бежала по сообщениям, бежала по ленте новостей, пролистывая чужие жизни с такой скоростью, будто они могли закончиться раньше, чем она успеет их досмотреть. К тридцати пяти годам она превратилась в идеальный невроз, но очень целеустремленный. У неё была квартира с диваном, на котором она никогда не сидела, холодильник с едой, которую она ела на бегу, листая рабочий чат, и смартфон, в котором она жила вся: её лицо (отфильтрованное), её мысли (пересланные), её чувства (отреагированные смайликами). А еще у нее было тело, которое существовало отдельно, где-то там, под линией головы. Оно было вроде как нужно, чтобы доставлять голову от кровати до офиса и обратно, но в остальном — досадная помеха, издающая сигналы, которые она игнорировала как назойливую рекламу: «Хватит сидеть, разомнись!» — «Пропустит

Говорят, что созависимость — это попытка построить взрослый Эдем на детском фундаменте, где нет кирпичей, а есть только пуповина. Это когда ты путаешь «Я хочу быть с тобой» с «Я не могу жить без тебя». Расскажу. Все дело в том, что мы рождаемся не личностями, а лишь обещанием личности. И стартовый набор «самодостаточности» нам не вручают в роддоме вместе с пеленками. Личность - это совместный проект, который медленно выстраивается на фундаменте материнского имаго. Ребенок, согретый родительским вниманием и заботой, носит в себе целую галерею мгновений, где мать была нежной, а отец — надежным. И этот архив добрых воспоминаний становится психологическим протезом, наделяя смелостью исследовать мир, оставаясь собой в любой ситуации. А если колыбель была выстлана сквозняками безразличия и «нелюбви», то внутренние «закрома» психики оказываются пусты. А без этого ментального топлива ( надежной внутренней опоры в виде образа «доброго родителя») невозможно запустить двигатель автономии. То есть