Сергей Беляев | Тот самый актёр

Меня часто спрашивают, чего бы я пожелал коллегам и зрителям. Однажды я попытался все свои пожелания обобщить – и вот что вышло. Итак, я пожелал бы зрителям: • чтобы они слышали актера и в двадцатом ряду и на галерке (пусть артисты, выступающие у микрофона, перекочуют в кино – там проще); • чтобы они могли понимать, что именно хотел изобразить на сцене оформивший спектакль художник (конечно, можно и современные конструкции, изображающие нечто «вообще», но, честное слово, иногда так хочется увидеть на сцене обыкновенные декорации, выполненные, конечно, талантливыми современными художниками); • чтобы, если вы пришли смотреть, скажем, Чехова, к концу представления не заглядывать в программу, лихорадочно соображая: а где же, собственно, Чехов? • чтобы иногда на сцене был старый добрый занавес, и еще – хотя бы время от времени (да простят мне режиссеры такой консерватизм!) – из оркестровой ямы слышалась бы специально написанная музыка, исполняемая на всамделишных скрипках и фаготах. Чтобы…

Не волнуйся, не плачь, не труди Сил иссякших, и сердца не мучай Ты со мной, ты во мне, ты в груди, Как опора, как друг и как случай Верой в будущее не боюсь Показаться тебе краснобаем. Мы не жизнь, не душевный союз — Обоюдный обман обрубаем. Из тифозной тоски тюфяков Вон на воздух широт образцовый! Он мне брат и рука. Он таков, Что тебе, как письмо, адресован. Надорви ж его вширь, как письмо, С горизонтом вступи в переписку, Победи изнуренья измор, Заведи разговор по-альпийски. И над блюдом баварских озер, С мозгом гор, точно кости мосластых, Убедишься, что я не фразер С заготовленной к месту подсласткой. Добрый путь. Добрый путь. Наша связь, Наша честь не под кровлею дома. Как росток на свету распрямясь, Ты посмотришь на все по-другому. 1931 г.

В детстве, если мне не изменяет память, я не играл в театр. Мои скромные попытки прочесть «стихи» на елке или на каком-либо другом торжестве вызывали у меня скованность конечностей, сухость во рту и неожиданные провалы в памяти уже на третьей строке. Кинематографом же я увлекался самозабвенно и умудрялся мальчишкой смотреть одну и ту же картину по три-четыре сеанса подряд… А вот юношеской моей любовью неожиданно стал Театр сатиры и находившийся через дорогу от него Театр оперетты. Я не пропускал ни одной новой постановки в этих театрах, знал фамилии, имена и отчества всех актеров, копировал их манеру говорить, жестикулировать и двигаться. Я распевал арии из оперетт за Сильву и Эдвина, за Марицу и Тассилу одновременно. Я слегка картавил, как Хенкин, говорил нараспев под Ярона, пользовался четким речевым ритмом Кара-Дмитриева, лихо пророкатывал букву «р», как Аникеев… И вот, когда в клубе при нашем жакте был создан драмкружок, кто-то из соседей, утомленных моими «спектаклями», посовето

Когда вода всемирного потопа Вернулась вновь в границы берегов, Из пены уходящего потока На берег тихо выбралась любовь И растворилась в воздухе до срока, А срока было сорок сороков. И чудаки — еще такие есть — Вдыхают полной грудью эту смесь. И ни наград не ждут, ни наказанья, И, думая, что дышат просто так, Они внезапно попадают в такт Такого же неровного дыханья… Только чувству, словно кораблю, Долго оставаться на плаву, Прежде чем узнать, что «я люблю», - То же, что дышу, или живу! И вдоволь будет странствий и скитаний, Страна Любви — великая страна! И с рыцарей своих для испытаний Все строже станет спрашивать она. Потребует разлук и расстояний, Лишит покоя, отдыха и сна… Но вспять безумцев не поворотить, Они уже согласны заплатить. Любой ценой — и жизнью бы рискнули, Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить Волшебную невидимую нить, Которую меж ними протянули… Свежий ветер избранных пьянил, С ног сбивал, из мертвых воскрешал, Потому что, если не любил, Значит, и не жил, и не дышал! Н

Одиночество взрослого, прожившего жизнь, страшно, но объяснимо, оно может вытекать из этой самой жизни, быть следствием его собственных ошибок и эгоизма. Одиночество ребенка в тысячу раз страшней одиночества взрослого человека. Дети не должны быть одиноки, иначе они никогда не будут счастливы в жизни. Я не обвиняю родителей ни в чем, жили, как могли и считали правильным, но именно детское одиночество в семье предопределило отсутствие семьи у меня потом. Я чувствовала, даже понимала, что меня не любят, удивительно, но воспринимала это как данность, не пыталась стать такой, какой требовалось, заискивать или добиваться любви. Просто знала, что не любят. Источник: "Фаина Раневская. Жизнь, рассказанная ею самой"

фото: РИА «Новости» Я и мир — снега, ручьи, Солнце, песни, звезды, птицы, Смутных мыслей вереницы — Все подвластны, все — Твои! Нам не страшен вечный плен, Незаметна узость стен, И от грани и до грани Нам довольно содроганий, Нам довольно перемен! Возлюбить, возненавидеть Мирозданья скрытый смысл, Чёт и нечет мертвых числ, — И вверху — Тебя увидеть! 10 мая 1902 1902 г.

5 августа. […] Попробую записать то, что слышала сегодня у Алданова за завтраком. […] Рахманинов рассказывал о Толстом, который жестоко обошелся с ним. «Это тяжелое воспоминание. Было это в 1900 году. В Петербурге года 3 перед тем исполнялась моя симфония, которая провалилась. Я потерял в себя веру, не работал, много пил. Вот, общие знакомые рассказали Толстому о моем положении и просили ободрить меня. Был вечер, мы приехали с Шаляпиным, — тогда я всегда ему аккомпанировал. Забыл, что он пел первое, вторая вещь была Грига, а третья — моя, на скверные слова Апухтина „Судьба“, написанные под впечатлением 5 Бетховенской симфонии, что и могло соблазнить музыканта. Шаляпин пел тогда изумительно, 15 человек присутствующих захлопали. Я сразу заметил, что Толстой нахмурился и, глядя на него, и другие затихли. Я, конечно, понял, что ему не понравилось и стал от него убегать, надеясь уклониться от разговора. Но он меня словил, и стал бранить, сказал, что не понравилось, прескверные слова. Ст

Сергей Есенин с сестрой Екатериной на Пречистенском бульваре в Москве. 1925. Фото: Государственный литературный музей / culture.ru Я по первому снегу бреду, В сердце ландыши вспыхнувших сил. Вечер синею свечкой звезду Над дорогой моей засветил. Я не знаю, то свет или мрак? В чаще ветер поет иль петух? Может, вместо зимы на полях Это лебеди сели на луг. Хороша ты, о белая гладь! Греет кровь мою легкий мороз! Так и хочется к телу прижать Обнаженные груди берез. О лесная, дремучая муть! О веселье оснеженных нив!.. Так и хочется руки сомкнуть Над древесными бедрами ив. 1917 г.

Фото: Петр Ковалев/ТАСС (О Студии МХАТ) Наш лектор Александр Сергеевич Поль обожал античную литературу и литературу Возрождения. От студентов он требовал такого же отношения. Вот типичная сценка на экзамене: – Что у вас в билете? – Данте. «Божественная комедия». Александр Сергеевич откидывается на спинку кресла, предвкушая удовольствие. – Н-н-ну-с… Вы читали? – Конечно!!! (Хотя не читал.) – Н-ну, и как вам?! – Божественно!! – Идите!! Пять!! ... И дня не мог провести без чтения, а хороших-то книг не найти было в книжных магазинах. Ходил туда как на рыбную ловлю – авось попадется хоть что-то… Заходил, трепеща, в Книжную лавку писателей – «Книжную сплавку», по выражению Юрского. Робея (посторонним нельзя!), входил в «отдел обслуживания писателей»: – Можно поглядеть?.. – Да, пожалуйста, глядите… А вокруг – всё писатели, писатели, в этой пещере Лехтвейса, и все с книгами, с книгами, блестят корешки, целые стопки у них… А я по полочкам поглядываю – мать честная! Володин. Взять!

Мне жалко, что теперь зима И комаров не слышно в доме, Но ты напомнила сама О легкомысленной соломе. Стрекозы вьются в синеве, И ласточкой кружится мода; Корзиночка на голове Или напыщенная ода? Советовать я не берусь, И бесполезны отговорки, Но взбитых сливок вечен вкус И запах апельсинной корки. Ты все толкуешь наобум, От этого ничуть не хуже, Что делать: самый нежный ум Весь помещается снаружи. И ты пытаешься желток Взбивать рассерженною ложкой, Он побелел, он изнемог. И все-таки еще немножко… И право, не твоя вина, — Зачем оценки и изнанки? Ты как нарочно создана Для комедийной перебранки. В тебе все дразнит, все поет, Как итальянская рулада. И маленький вишневый рот Сухого просит винограда. Так не старайся быть умней, В тебе все прихоть, все минута, И тень от шапочки твоей — Венецианская баута. 1920 г.