Мгновение слов | Анна Керн

– Серёг, давай заходи. Это вот наша Танюха, наш универсальный солдат. Без неё стол не соберётся. Брат мужа стоял в дверях кухни. Я закатывала тринадцатый голубец, не оборачиваясь. Сергей покашлял – ему, я думаю, и самому было неловко. – Тань. Здарова. – Здравствуй, Серёжа. Иди пока в зал, у меня плита. Я не отрывалась от голубцов, потому что если бы оторвалась – не успела бы к семи. Мне сорок семь. Я готовила к юбилею мужа с шести утра. Шесть с половиной часов на ногах: двадцать пять голубцов, плов на четыре килограмма риса, две запечённые скумбрии, оливье в трёхлитровом тазу, селёдка в четырёх формах, тарталетки с печенью трески, мясная нарезка, сырная нарезка, овощная нарезка. Спина не разгибается с обеда. На правом запястье – ожог от сковороды, я даже не помню, как обожглась. На балконе охлаждается компот из сухофруктов, который я делала вчера за полночь. Андрею пятьдесят – круглая дата, юбилей. Он готовился к этому месяц. Заказал тамаду, договорился с племянником про колонку, распе

Я открыла калитку, и первое, что я увидела — синяя миска у крыльца. Перевёрнутая, с серой пылью внутри, к боку приклеился сухой кленовый лист. Серого не было. Утром, когда я выходила из московской квартиры сестры с сумкой, я ему сказала про себя: «Серёж, я к тебе еду». Шёпотом, в чашку с остывшим кофе, чтоб Лена не услышала. Сейчас я стояла у этой миски и смотрела на засохший лист. Два года я мыла её каждое утро. Пёс ел, я мыла. Это был мой ритуал. В доме холодом тянуло из щели у двери. Я бросила сумку прямо на крыльцо и пошла к Зинаиде. Через два дома, по той же стороне. Она открыла, увидела меня и побледнела. Семьдесят один год, ситцевый халат в мелкий цветок, в руке кружка. – Танюш. Ты что так рано-то? – Зинаид Петровна. Где Серый? – А я ж тебе звонила в среду. Два раза. Ты не брала. – Телефон сел в дороге. Где Серый? Она поставила кружку на табурет в коридоре. Кружка стукнула о клеёнку. Я почему-то заметила, что у неё на правом тапке дырка над большим пальцем. – Танюш, заходи. Чего

Нина спохватилась, сняла кастрюлю с плиты. Донышко почернело, но вишня в середине ещё дышала — густая, тёмная, с той самой горчинкой от косточек, какую любил Володя с молодости. Ничего, верхний слой она аккуратно перельёт в графин, а остальное — в мусорное ведро. Никто и не заметит. За окном догорал сентябрь. Завтра — тридцать пять лет. Коралловая свадьба. Смешное слово, будто из модного журнала, но Нине оно нравилось. На столе уже стояли салатницы под плёнкой, в духовке доходила утка с яблоками, а в серванте ждал своего часа парадный сервиз — подарок свекрови, ещё из восемьдесят девятого. Нина переложила ложку в другую руку, поправила передник. — Вов, рубашку голубую сам гладить будешь или мне оставить? Из комнаты донеслось невнятное мычание. Нина улыбнулась. За тридцать пять лет она научилась расшифровывать эти звуки лучше любого переводчика. Сейчас «мычание» означало: «Отстань, я читаю новости». Дети обещали приехать к полудню. Сын с невесткой и двумя пацанами — Мишкой и Тёмой. Дочк

Соседка со второго этажа тащила домой три пакета из «Пятёрочки» и орущего двухлетнего пацана. У пацана текло из носа, из пакета торчал батон, у Маши из пучка выбивались пряди. — Маш, ну что ж ты его в одной кофте-то? Апрель, ветер. — Да нормально, Валентина Петровна. Мы на пять минут. — На пять минут. А воспаление лёгких — на три недели. Валентина Петровна поправила палантин, проводила взглядом эту процессию и зашла в подъезд. Ей было шестьдесят два. Шестьдесят два прожитых правильно. Она так и говорила иногда дочери по телефону: «Я, Наташа, прожила правильно. Это немало». Квартира встречала запахом лимонной полироли. В прихожей — вешалка, на вешалке три пальто по сезону, в шкафу всё по цветам. На кухне ни крошки. Валентина Петровна сняла пальто, переобулась в домашние туфли с чуть приподнятым каблучком — босиком она не ходила, считала это распущенностью, — и пошла ставить чайник. Телефон зазвонил в половине седьмого. — Мам, привет. Я на минуту. Лёвка заболел, не могу долго. — Опять? Н

Чемодан уже стоял у двери, а на плите ещё булькал борщ. С пампушками. Как он любил. Марина вытирала сухие руки полотенцем — машинально. Смотрела на знакомый затылок, на родинку за ухом, которую тысячу раз целовала. И не узнавала. — Ты в командировку? — Нет, Марин. Я ухожу. Слово повисло в кухне, как запах гари. — Куда? — К другой. Полотенце выпало из рук. — Игорь… — Марин, давай без сцен. Мы оба знаем, что это давно кончилось. Просто я решился, а ты — нет. — Кончилось? — она засмеялась. Нервно, страшно. — У нас завтра годовщина. Восемнадцать лет. — Вот именно. Восемнадцать лет одного и того же борща. Удар пришёлся точно под дых. Она задохнулась. — Я бросила аспирантуру ради тебя. Я могла быть… — Никем ты не могла быть. — Он улыбнулся. Так улыбаются, когда жалеют. — Реставратор. Кому это сейчас нужно — иконы, пыль… Я тебе жизнь дал, между прочим. Квартиру. Машину. Море каждый год. — Ты дал?.. — А кто же. Ладно. Квартира на меня, но я не зверь. Поживи месяц-два. Потом разберёмся. Она дер

Галина Петровна стояла посреди кухни и считала банки с вареньем. Вчера было двенадцать. Сегодня — девять. — Миш, — позвала она мужа, — ты варенье брал? — Какое варенье? Я диабетик, Галя, ты чего. Точно. Диабетик. Галина Петровна медленно опустилась на табурет и начала вспоминать. В субботу приезжала Лариса — двоюродная сестра мужа — с супругом Виталиком и их взрослым сыном Артёмом. Приезжали «на полчасика, чайку попить, соскучились». Полчасика растянулись до пяти вечера. — Миш, а сахар у нас где? Я две пачки вчера купила. Муж пожал плечами и ушёл в комнату смотреть футбол. Галина Петровна открыла нижний ящик — там стояла одна пачка. Надорванная. Она точно помнила: клала две новые, нераспечатанные. — Ну Лариса, — сказала она вслух. — Ну ты даёшь. Лариса Анатольевна была женщиной изобретательной. Работала она в управляющей компании, должность называлась длинно и непонятно, а суть сводилась к тому, что Лариса Анатольевна «решала вопросы». Чьи именно вопросы — оставалось загадкой, потому ч

– Светочка, ты сидишь? Голос тёти Вали в трубке. Не звонила три года. На «Светочке» голос дрогнул – так дрожит, когда заранее репетируют первую фразу, чтобы не сорваться. Я опустила корнетик с белой глазурью обратно на пергамент. Цветок на середине трёхъярусного свадебного торта остался незаконченный – пять лепестков из семи. – Тёть Валь. Стою. Что случилось? – Светочка, доченька, ты только не пугайся. У мамы. У Раисы. Обнаружили. Опухоль. Срочно операция, в платной клинике, потому что по квоте... по квоте, доченька, очередь на полгода. Я вытерла руки о фартук. Лена – моя помощница, мы с ней уже три года вместе – посмотрела на меня от плиты, где доводила глюкозный сироп до нитки. Я качнула головой и вышла в подсобку. Закрыла за собой дверь. На стеллажах стопками стояли формы для тортов. Пахло ванилью и чуть-чуть подгоревшим сиропом. – Тёть Валь. Когда обнаружили? – Ну... недавно. На той неделе, наверное. Или на позапрошлой. – А врач какой? Какая клиника? Что за опухоль? Пауза. Слишком

Светлана стояла посреди кладовки и считала банки с тушёнкой в третий раз. Получалось двадцать четыре. Она купила сорок восемь две недели назад, в «Светофоре», по акции, специально для дачи — чтобы летом не таскать мясо из города. — Серёж, иди сюда. У тебя с арифметикой как? Серёжа пришёл, посмотрел на банки. — Может, мы ели? — Мы не ели. Я бы запомнила. Я их вообще ни разу не открывала. Она вышла из кладовки, села на табурет в коридоре, потёрла лоб. Деньги в ящике стола — сорок тысяч, которые она откладывала внуку на подарок к выпускному, — лежали не так, как она их клала. Не то чтобы пропали, но пересчитанные. Она помнила: было четыре пачки по десять. Сейчас было три с половиной и россыпь. — Серёж, у нас кто-то был? — Мама приходила вчера. Ты на работе была. Светлана медленно подняла глаза. — Одна? — С Валькой. Валька фикус занесла, который ты ей летом отдала, — не прижился, говорит. Валька — это сестра Серёжи. Тридцать девять лет, двое детей, ни одного дня трудового стажа, живёт на п

Нина Петровна как раз доставала из духовки шарлотку, когда хлопнула входная дверь и в коридоре раздался голос дочери: — Мам, ну слава богу, ты дома. У меня к тебе разговор. Лариса прошла на кухню не разуваясь, поставила сумку на табурет и сразу — без «здравствуй», без «как ты» — выложила: — В общем, так. Садика до сентября не будет, место только с нового года дали. Я на работу выхожу через неделю. Будешь с Мишкой сидеть. Не вопрос. Утверждение. Нина Петровна поставила противень на плиту, сняла прихватки, аккуратно сложила их стопочкой. На всё про всё — секунд пять. За эти пять секунд она успела подумать, что шарлотка, кажется, чуть подгорела с краю, что соседка Галя придёт через двадцать минут и что ответить надо сразу, пока не съехала. — Нет, Лариса. Не буду. Дочь даже не сразу услышала. Достала телефон, что-то там листнула. — Чего? — Не буду с Мишей сидеть. Ищите няню или Сашину маму зовите. Лариса подняла глаза. Медленно. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Мам. Ты. На пенсии. Дома

Телефон зазвонил в половине десятого вечера — в то самое время, когда Нина Павловна уже выпила свой липовый чай, посмотрела прогноз погоды и собиралась, как обычно, почитать перед сном журнал. Номер высветился знакомый. Сын. — Мамуль, — голос у Артёма был такой, какого она не слышала лет двадцать. С того самого дня, когда он, восьмилетний, разбил соседское окно и бежал к ней через двор с зарёванными глазами. — Мам, беда у меня. У Нины Павловны сразу похолодело внутри. Она опустилась на табурет в прихожей, прижала трубку к уху. — Тёмочка, что? Что случилось? Лена? Дети? — Все живы-здоровы, не пугайся. Я… я в долгах, мам. В таких долгах, что… — он замолчал, и слышно было, как он тяжело дышит. — Квартиру могут забрать. Нашу с Леной. Ту, что в ипотеке. — Господи… — Банк подаёт в суд. Две недели у нас. Максимум три. Нина Павловна сжала край халата. Сорок шесть лет она проработала бухгалтером, и слово «суд» в её представлении всегда означало нечто страшное, позорное, окончательное. — Сколько