Вита Ларина | Игра в жизнь

Я стояла у подъезда с пакетами, тяжёлыми, как чугунные гири. Поставила их на землю. Плечи ныли. В одном из пакетов звякнула бутылка — коньяк за три тысячи, его любимый. Он не вышел встречать. Хотя я писала, что везу продукты. Он прочитал сообщение — две синие галочки. Не ответил. «Занят проектом», — подумала я привычно. И тут же одёрнула себя: хватит оправдывать. Мне сорок два. Я владею логистическим центром. Штат — пятьдесят человек. Оборот — под сотню миллионов в год. Муж младше на восемь лет, называет себя «стартапером в поиске». Я оплачиваю счета, ипотеку, его курсы по развитию бизнеса. Называю это «поддержкой творческого поиска». На самом деле это называется иначе. Но я об этом не думаю. Из сумерек вынырнула фигура. Клавдия Степановна — местная достопримечательность. Пальто с чужого плеча, но чистое. Руки дрожат, но глаза ясные. Соседи шепчутся про деменцию. Я не верю. — Доченька, — хрипло позвала она. — Хлебушка не найдётся? Я достала из пакета булочки с корицей и йогурт. Протян

— Дарьюшка, ты там? Я не ответила сразу. Стояла посреди маминой комнаты с письмом в руках и не могла говорить. Буквы расплывались. Я читала их третий раз подряд и всё равно не верила. — Дарьюшка! — тётя Тома постучала громче. — Открой, я борщ принесла! Я вытерла лицо ладонями. Спрятала письмо обратно в конверт. Открыла дверь. Тётя Тома стояла на крыльце с трёхлитровой кастрюлей. Посмотрела на меня — красные глаза, мокрые щёки — и вздохнула. — Нашла, значит. *** Неделю назад мы похоронили маму. Я приехала на три дня. Организовала всё быстро, чётко, без слёз. Похороны, поминки, документы. Потом уехала обратно в город. Сказала себе: разберу вещи позже. Когда буду готова. Не была готова. Но тянуть дальше было нельзя. Автобус до посёлка Тихореченск идёт два с половиной часа. Я сидела у окна и смотрела на поля. Жёлтые, бесконечные, скучные. Телефон молчал — связь пропадала каждые десять минут. Я крутила на запястье тонкий браслет, который мама подарила на выпускной. Нервный жест. Не могла

— Лена, ты одеваешься, как бабка, честное слово! Ты меня старишь! Эта фраза больно резанула по ушам. Елена застыла перед зеркалом в прихожей, так и не донеся руку до воротника своего темно-синего платья. Еще секунду назад она чувствовала себя почти королевой: бархат мягко облегал фигуру, скрывая лишнее, высокая прическа открывала шею, а в глазах светилось предвкушение праздника. Пятьдесят лет. Красивая дата. И она красивая. Была. До этого момента. Сергей стоял в дверях спальни, застегивая запонки. Идеальный костюм, ни одной лишней складки, свежая стрижка, скрывающая седину на висках. Он выглядел моложе своих пятидесяти двух. Намного моложе. И сейчас он смотрел на нее не как на любимую женщину, с которой прожил двадцать шесть лет, а как на старую, неудобную мебель, которую жалко выбросить, но стыдно показать гостям. — В смысле? — голос предательски дрогнул. — В прямом, Лен. Ты поправилась. И это платье… оно тебе возраста добавляет. Лет десять сразу. — Сережа, я родила тебе дочь. Я д

— Танечка… сегодня четверг… — голос в трубке был тихий, будто из другого времени. — Я знаю, Евгения Львовна. Я уже встала, — Татьяна машинально посмотрела на часы: 6:30. Ровно. Как всегда. Стационарный телефон у них давно уже никто толком не использовал — дети смеялись: «Мам, ну кто сейчас по домашнему звонит?» А этот звонок Татьяна узнавала из тысячи. Не по мелодии — по паузе в начале. Евгения Львовна всегда будто проверяла: «Ты тут? Ты не передумала?» — Погода… — соседка кашлянула. — Скользко. Не торопитесь. — Я не буду торопиться, — Татьяна сказала это так, как говорила последние двадцать лет. Спокойно. Ровно. И почему-то каждый раз, после этих слов, внутри появлялась тяжесть, как будто она уже прошла половину дня, хотя день только начинался. Она положила трубку и минуту сидела в тишине. В спальне сопел Алексей, муж. Тепло от него шло родное, домашнее. Плечо из-под одеяла — привычное, чуть грузное. Татьяна посмотрела на него и вдруг поймала себя на мысли: «Вот сейчас бы лечь обрат

— Серёж, тебе чай с мятой заварить или обычный, чёрный? — Татьяна крикнула это из кухни, привычно ополаскивая его любимую большую кружку кипятком. — Тань, ну сколько раз говорить? С мятой — это на ночь, чтоб спалось. А сейчас мне взбодриться надо, новости посмотреть. Обычный давай. И смотри, чтоб не кипяток, а то вчера язык обжёг, — донеслось недовольное бурчание из гостиной. Татьяна вздохнула. Тихо так, про себя. «Взбодриться» ему надо. Время восемь вечера, куда бодриться-то? Но спорить не стала. Себе дороже. В их доме давно уже всё было расписано по минутам и градусам. Чай — восемьдесят градусов, не дай бог горячее. Каша утром — строго на воде, а то холестерин. В обед — супчик протертый, потому что желудок у Серёжи капризный. Таня поставила перед мужем дымящуюся кружку, подвинула вазочку с сухим печеньем (никакого сдобного, сахар же!) и села рядом. На столе, как почётный гость, лежал тонометр. Чёрный такой, пузатый. Серёжа на него смотрел с бОльшим уважением, чем на жену. — Ну что,

— Мне нужно тебе кое-что отдать. Наташа стояла у окна своей однушки и крутила в руках обручальное кольцо. Уже год как сняла. Целый год не знала, куда его деть. Выкинуть жалко — все-таки десять лет вместе прожили. А носить дальше — зачем? За окном серый февраль. Слякоть, грязь, сумерки. Одна чашка на столе, одна тарелка. Одна жизнь после развода. Привыкла уже вроде, но все равно иногда накрывает. Особенно по выходным, когда соседи за стеной то смеются, то ругаются — но живут. А у нее — тишина. Кольцо всегда с собой носила. В кармане пальто. Каждое утро — проверяла, на месте ли. Не могла отпустить как-то. Вроде глупость, а рука сама тянется, пальцы перебирают холодный металл. На стене пустой гвоздь торчал. Раньше там фотография висела — втроем: Наташа, Олег и его мать, Валентина Степановна. Убрала еще летом. Больно было смотреть. А гвоздь так и остался — все руки не доходили вытащить. На руке часы с потертым кожаным ремешком. Подарок Валентины Степановны на пятилетие свадьбы. «Чтобы ты

— Ты что, с ума сошла?! Бросила всё и уехала? Из-за какого-то мальчишки из интернета? — Не мальчишки. И не «какого-то». Ты просто не понимаешь… — Да что тут понимать?! Ты же даже ни разу не видела его вживую! Виктория сжала телефон. Глаза у нее были красные, губы дрожали. Она не могла объяснить. Не могла рассказать, как это произошло. Просто не могла. *** Вику все называли Принцессой. Еще бы — красотка такая, что на улице оборачивались. Волосы светлые, почти белые, волной падали на плечи. Глаза огромные, темные, ресницы длиннющие — хоть рекламу туши снимай. Улыбка мягкая такая, теплая. Ручки изящные, все движения — будто танцует. Жила в Москве, носила дорогую одежду, украшения, духами такими пахла, что мужики от одного шлейфа с ума сходили. Рестораны, клубы, мероприятия — всё это было её миром. Деньги у папы водились, так что ни в чем себе не отказывала. Но вот что интересно — сама себя Вика любила совсем за другое. За то, что эгоистка ещё та. Делает всегда так, как хочет. Непосредст

— Катька, а где Артём? Он же только что был тут! Ленка, моя однокурсница, кричала мне в ухо, перекрывая грохот музыки и визги толпы. День рождения нашего общего друга Витьки в клубе «Ночной ветер» в центре Екатеринбурга был в самом разгаре. Я кивнула, пытаясь разглядеть в полумраке Артёма — моего Артёма, парня, с которым мы уже пятый год вместе. Высокий брюнет с ослепительной улыбкой, душа компании. Меня, тихую Катю, которая больше любит книги и уютные вечера, чем тусовки. Помню, как мы познакомились на первом курсе в УрФУ. Я сидела в библиотеке, зубрила экономику, а он влетел как ураган, с компанией шумных друзей. «Эй, красотка, помоги с задачей?» — подмигнул он. Я тогда покраснела до корней волос. Но потом мы разговорились, и он сказал: «Ты такая спокойная, как тихая гавань. С тобой я отдыхаю от всего этого бардака». С тех пор мы неразлучны. На пятом курсе все уже звали нас «идеальной парой». Я была уверена в нём на все сто. Он — моя опора, мой свет. Ревновать? Да ну, бред. Девчо

— Ты правда думаешь, что эта бандура нам жизненно необходима? — спросила я, глядя, как Олег с абсолютно непроницаемым лицом перекладывает бумаги на своем необъятном столе. — Вера, ну не начинай, а? — он даже не поднял глаз. — Ребенок хочет проявить заботу. Ей важно чувствовать себя здесь как дома. Потерпи. «Потерпи». Это слово стало моим девизом последние восемь лет. Потерпи его маму с её вечными советами по фен-шую. Потерпи его командировки, после которых от рубашек пахнет чужими, сладкими до тошноты духами. А теперь вот — потерпи «ребенка». Я вышла из кабинета и прислонилась лбом к прохладному стеклу в гостиной. За окном плавился город. Асфальт, казалось, вот-вот потечет рекой, люди внизу передвигались перебежками, прячась в редких тенях. А у нас, на двадцать пятом этаже элитного ЖК, царила вечная, стерильная мерзлота. Кондиционеры гудели тихо, почти неслышно, вымораживая воздух до состояния операционной. Я огляделась. Огромная гостиная в бежевых тонах. Дорогая итальянская мебель, н

— Вот Ваш график. Ужин в семь, завтрак в восемь. Никаких изменений. Ольга стояла на пороге этой огромной кухни и чувствовала себя так, будто попала в больницу. Все блестящее, хромированное, ни пылинки. Ни запаха лука, ни капусты, ни той привычной суеты, от которой она устала за семь лет в ресторане. Здесь пахло только чистящим средством и холодом. Сердце дома? Да ну, скорее операционная. Сергей, хозяин, высокий дядька с ранней сединой, говорил сухо, как робот. Взгляд скользил по ней, не задерживаясь. «Повар на дом», — так ее назвали на собеседовании. Он сунул листок бумаги и кивнул на дверь. — Вопросы? — Нет, все понятно, — ответила Ольга, хотя внутри все сжалось. Семь лет она жарила стейки под крики шефа, руки в шрамах от ожогов, ноги гудят к вечеру. А здесь — тишина. Спокойствие. Только вот эта тишина пугала. *** Первый ужин был нечто... Она приготовила индейку с овощами — полезно, как в его списке. Поставила тарелку. Сергей сел за длинный стол один. Звук вилки о фарфор эхом отдава