Тихий разговор по душам

Леночка, а что ты устрицы не ешь? Попробуй свежие. Валентина Никитишна снисходительно посмотрела на новую пассию сына. Спасибо, я что, не умею? – растягивая гласные тонюсеньким голоском, спросила Валентина Никитишна и сделала бровки домиком. Нет, я понимаю, деточка. – Женщина похлопала её по руке. – На твою-то зарплату санитарки разве разгуляешься? Да-да, – кивнул головой Сергей Семёнович. – Медицина в упадке. Ну сколько ты там получаешь, если в устрицах? Три порции или две? Да нет, вы не поняли, – попыталась снова вставить слово девушка. Не оправдывайся, мы всё понимаем. – сжав губы в улыбочке, закатила глаза Валентина Никитишна. "Но ты всё же попробуй". Елена глубоко вздохнула. Уже полтора часа эта женщина всячески пыталась её задеть. Ведь не скажешь в ответ ничего. Ведь возможно, это её будущая свекровь. Но это не точно. Любовь любовью, а терпеть рядом с собой токсичного человека Лена не станет. Да ещё и Герман молчал, как воды в рот набрал. Валентина Никитишна постучала по фужеру

Ну хоть что-нибудь. Помнишь, горе-то ты моё луковое, пожилая и очень бедная, одетая женщина не смогла пройти мимо бродяшки и сейчас почти жалела об этом. Ольга и так из последних сил работала санитаркой, и это при её-то больных ногах. Хотя, что было делать? Невестка убежала с новым кавалером за границу, подписала при этом отказ от внучки Машеньки. Сын Георгий тянул, как мог, остатки разбитой семьи, но взял очередной ночной заказ по перевозке груза, не послушав мать, решив, что самый умный и двужильный, в итоге попал в аварию, и неизвестно, сможет ли работать теперь. А вот ещё и эта незнакомка. Ну куда её девать? Встреча с бездомной «Помню, что я Лизонька», — ответила каким-то детским голоском высокая брюнетка с точёными чертами лица. Ольга вздохнула. Имя Лизонька совсем не вязалось с этой тридцатилетней румяной и крепкой женщиной. Даже бродяжничество не стёрло следы воли с её лица и выражения глаз. Призрак той прежней женщины всё ещё жил в этой бездомной. И Ольге почему-то плакать зах

Белые стены больничной палаты так ей надоели, что в день выписки Лена почти бежала к выходу. Лечащий врач настаивал на ещё трёх днях покоя, но цифры в годовом отчёте и тревожные предчувствие гнали домой. Вадим трубку не брал. Видимо, опять на совещании, спасает её детище, пока она здесь отдыхала от нервного срыва. Лена вызвала такси прямо к воротам дачи. Этот дом в сосновом лесу был её единственным убежищем, местом, где она чувствовала себя защищённой. Выйдя из машины, женщина осторожно пошла к дому, стараясь, чтобы гравий не слишком сильно скрипел под ногами. У крыльца стоял серебристый внедорожник свекрови. «Странно», — подумала Елена. Муж говорил, что Тамара Петровна уехала в санаторий. Она не стала заходить через парадную дверь. Хотелось сначала умыться, переодеться в любимый домашний халат и уж только потом явиться к ним. Выздровившая и сильная. Лена приоткрыла дверь веранды, которая всегда немного заедала. В доме было тихо, только из кухни доносился приглушённый звон посуды и го

Мам, а мы точно доедем. Павлик смотрел на неё с тревогой. Доедем - коротко ответил Ольга, сжимая руль. Старенькая девятка еле ползла по трассе. Редкие машины нетерпеливо сигналили сзади, слепили фарами и с презрительным рёвом моторов уносились вперёд, окатывая их брызгами из луж. Оля не обращала внимания, привыкла к тому, что презирают, к тому, что не верят, и к тому, что смотрят как на прокажённую. Они свернули с трассы на просёлочную дорогу. Машин больше не было, только сумерки, размытая дождём колея и бесконечный лес по обеим сторонам. Пашка молчал, уткнувшись в окно. Ему было 11, но иногда казалось, что намного больше. Уж слишком много для своего возраста он уже понимал. Не переживай. Оля попыталась улыбнуться. На даче будет хорошо. Свежий воздух, огород, баня. Хорошо, проведём время. – А потом что? – тихо спросил Павел. Оля не нашла, что ответить. Осень казалась такой далёкой и одновременно пугающе близкой, как приговор, который можно отсрочить, но не избежать. Что будет осенью,

Перва часть «Тут это… Лёня Ворон сбор организовал». Анатолий вытащил из-за пазухи толстый конверт и положил его перед Фёдором. «Немного деньжат на первое время». «Нет», — возразил Федя. «Не возьму». «Возьми», — упёрся авторитет. «Это от чистого сердца. Пацаны специально для тебя скидывались. Деньги не крадены, кровно заработаны. Ты же знаешь, что тебя тут уважают. Так что старались. И продуктов ещё на дорожку. Ну и так, всякое разное». Анатолий поднялся и снова протянул руку. «Ну, будь здоров, хирург», — сказал он на прощание. «И ты себя береги», — кивнул Фёдор. «Может, всё и обойдётся. Знаешь, врачи бывает ошибаются, так что кто знает». «Дай-то бог», — пробормотал с улыбкой Анатолий. «А по поводу этого твоего друга Алексея? Может, того его? А, я людей знаю, разберутся». Фёдор с силой вырвал ладонь и тряхнул головой. «Нет», — решительно ответил он. «Нельзя так, не надо». Он направился к двери и забарабанил в неё ногой. «Прощай, хирург, прощай», — задумчиво произнёс Анатолий. «Хотя,

Фёдор, удобно устроившись на стопке книг, мирно дремал за своим рабочим столом. За зарешечённым окном ярко светило солнце, а тёплый весенний ветер играл с молодой листвой грубо подстриженных лип. Ему снялась свобода. И Федя, подставив лицо солнечным лучам, безмятежно улыбался. «Эй, Богачёв, подъём!» — бесцеремонно рявкнул охранник прямо ему в ухо. «Хорошо, ты тут устроился». Фёдор протёр глаза и поправил воротник. «Нужно что-то?» — спросил он, щурясь. «Говорю, хорошо ты тут устроился», — ослабился надзиратель Михаил, с которым Фёдор за несколько лет так и не смог найти общий язык. «Тебе что, сложно ответить?» «Да хорошо, хорошо», — поспешно кивнул Федя. «Нравится здесь?» — продолжал скалиться Михаил. «Уютно. Неплохо, но дома получше будет», — смиренно отвечал арестант, не поддаваясь на провокации. «А так-то мне жаловаться не на что. Вам, может, книгу какую выдать?» Михаил немного покачался на цыпочках, перелистал пару книг, лежавших на столе, и небрежно бросил их обратно. «Не, я чита

Вечер начинался слишком красиво, чтобы закончиться спокойно. Ресторан был одним из тех мест, куда Алина обычно заходила только посмотреть на витрину через стекло и тихо сказать себе: «Когда-нибудь». Высокие потолки, люстры, от которых мягкий золотистый свет ложился на столы, будто пыльца, зеркала в резных рамах, отражающие улыбки гостей — всё выглядело как сцена из чужой, более роскошной жизни. Сегодня она сидела внутри этой жизни, но не чувствовала себя её частью. Белоснежная скатерть перед ней казалась слишком идеальной, приборы — слишком дорогими, а блюда — слишком изысканными. Она машинально крутила в руках бокал с водой, наблюдая, как по стеклу стекают капли, и пыталась избавиться от странного ощущения, будто всё происходящее ненастоящее. Слишком уж идеально, слишком показательно, слишком не её. — Ты чего такая напряжённая? — тихо спросил Сергей, наклоняясь к ней. Он говорил почти шёпотом, но даже в этом тоне чувствовалось раздражение, словно он уже заранее устал от её возможных

Холодильник тихо гудел, словно единственный свидетель нарастающей бури. Моя мама, не снимая пальто, замерла в дверях кухни. Её голос прозвучал холодно и четко, разрезая тишину: — Отойдите от холодильника и объясните, как вы оказались в доме моей дочери. Свекровь даже не вздрогнула. Она стояла спиной к нам, медленно и методично перекладывая продукты с одной полки на другую. Банки выстраивались в идеальный ряд, пакеты шуршали в её руках. Её движения были уверенными, спокойными — слишком спокойными для человека, которого только что поймали на месте преступления. Казалось, хозяйкой здесь была она с самого начала. Я застыла у стены, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ключи от этой квартиры были только у моего мужа, а он находился в командировке уже третью неделю. Я сама никогда не давала свекрови разрешения приходить без предупреждения. Более того, последние месяцы мы почти не общались, стараясь держать дистанцию. Свекровь медленно закрыла дверцу холодильника, демонстративно вытерла ру

Ольга Борисовна сидела во главе своего дубового стола, словно королева на троне. Её пальцы с идеальным маникюром барабанили по кружевной салфетке, а взгляд из-под тонкой золотой оправы очков был тяжелым и ожидающим. Она ждала привычного спектакля: моих опущенных глаз, дрожащего голоса и покорного кивка. — Ты заявление на увольнение уже написала или ждёшь особого приглашения? — её голос звенел металлом. — Учти, я дважды повторять не намерена. Я моргнула. За окном падал мокрый мартовский снег, размывая серые контуры города. Годами эта схема работала безупречно. Мы были идеальными марионетками: мой муж Александр пахал на заводе, а в выходные бегал к матери чинить краны и клеить обои. Наша дочь Аня жертвовала субботами ради генеральных уборок в бабушкиных хоромах. А я, работая кассиром до изнеможения, ещё и возила свекрови фермерские продукты с другого конца города. Всё это терпелось ради одной мечты — трёхкомнатной квартиры в сталинском доме, которая «когда-нибудь» достанется Ане. — Это

Говорят, если чёрная кошка перебежала дорогу — жди беды. А если она метнулась прямо под колёса свадебного лимузина? Моя подруга-свидетельница тогда пыталась меня утешить: «Да у неё же белое пятно на лбу! Это к добру!». Но я-то чувствовала: что-то пошло не так с самой первой секунды. Моя свадьба с Вадимом напоминала декорации к плохому фильму ужасов. Пока гости веселились, мой новоиспеченный супруг уже был «готов» и нес околесицу каждому встречному. Мне пришлось всю ночь играть в сиделку, вытирая ему слюни и одергивая пьяные порывы. Апогеем стал бокал красного вина, который кто-то (я так и не узнала, кто) опрокинул прямо на моё белоснежное платье. «Сглазили», — пронеслось у меня в голове. И это было только начало. Пока я отмывала платье, свекровь Тамара Ильинична в углу уже делила нашу ещё не полученную «кассу», обсуждая, кто сколько подарил и не обделил ли её сыночка. Настоящий ад начался через два дня. Тамара Ильинична явилась без звонка, словно ревизор из прошлого века. — Принимайте