Не такой уж серьезный психолог

Зина не просила денег, не намекала на подарки, не разглядывала ценники в ресторанах. Она была из тех женщин, которые приносят с собой домашний пирог вместо бутылки вина и говорят: «Не трать на меня, лучше посидим дома, мне так уютнее». За девять месяцев я ни разу — ни разу — не почувствовал подвоха. А потом один случайно услышанный телефонный разговор разрушил всё, что я считал настоящим. Мне пятьдесят один, Зинаиде — сорок шесть. Познакомились в районной библиотеке. Я зашёл вернуть книгу, она стояла у стеллажа с романами. Пошёл дождь, у неё не было зонта, я проводил до остановки. Оказалось — живём в соседних домах. Зина — воспитатель в детском саду, разведена шесть лет, живёт с мамой в однушке. Дочь Кристина, двадцать семь, замужем, с ребёнком, снимает квартиру. Я — инженер, после развода живу один в трёхкомнатной, приватизированной ещё при Союзе. Квартира — моя единственная стабильность. Зина приезжала по выходным, я готовил, она приносила пироги. Гуляли, ходили в музеи, пили чай, ра

Стою на кухне с коробкой в руках. Синяя, небольшая, обёрнутая бумагой с золотыми звёздами. Разворачиваю. Внутри — десять пар чёрных носков. Одинаковых. Обычных. Жена Оксана стоит рядом, улыбается: — Ну как? Тебе же вечно не хватает носков! Смотрю на носки. Потом на неё. Потом на стол, где стоит ещё одна коробка — плоская, с логотипом парфюмерного магазина. Открываю. Духи. Марку не знаю, запах резкий. — И вот это, — она показывает на духи. — Продавщица сказала, это сейчас модно! Сегодня моё пятидесятилетие. Пятьдесят лет. Полвека. Юбилей, на который мы копили год — сняли ресторан, позвали сорок человек, стол накрыли на двести тысяч. Моя зарплата, моя премия. И вот — носки и духи. — Спасибо, — говорю я ровно. — Тебе нравится? — Очень практично. Она обнимает меня: — Я знала, что ты поймёшь! Зачем тратить деньги на ерунду, правда? Лучше на нужное! Вечером, в ресторане, среди гостей — её брат Олег. Тридцать семь лет, работает менеджером где-то, вечно без денег, вечно с проблемами. Подходит

Мне тридцать девять, Людмиле — пятьдесят. И если вы ждёте историю про то, как «молодой парень не оценил мудрую женщину», — закройте статью, потому что здесь всё сложнее. Здесь про то, как забота превращается в удавку, порядок — в тюрьму, а человек, которого ты любишь, медленно выдавливает из тебя воздух — с улыбкой и свежесваренным борщом. Познакомились на шашлыках у друзей. Людмила командовала тремя мужиками у мангала, как маршал, — и они слушались, и мясо вышло идеальным. Уверенная, с низким голосом и смехом, от которого хотелось смеяться вместе. На вопрос про возраст она ответила: — Мне пятьдесят, и мне плевать, кого это смущает. Меня не смутило. Наоборот — после романов с ровесницами, где каждая не знала, чего хочет, Людмила казалась скалой. Через месяц я перевёз чемодан. Через два — зимнюю куртку. Через три — собирал всё обратно. Она готовила так, что хотелось плакать от счастья. Дом пах выпечкой, бельё было отглажено, на полу ни пылинки. Я приходил с работы — ужин на столе, квар

После развода прошло три года. Три года тишины, чая на одного и вечеров, когда телевизор работает фоном, чтобы не слышать, как громко молчит пустая квартира. Дочь выросла, живёт отдельно. Я работаю, читаю, хожу в бассейн. Жизнь не пустая — просто тихая. Но иногда хочется голоса напротив. Не мужчины в принципе — а человека, с которым можно посидеть на кухне и почувствовать, что ты не мама и не коллега, а женщина, которую кто-то видит. Познакомились в очереди в поликлинике — оба с книжками. Он заговорил первым, пошутил про очередь. Виктору пятьдесят четыре, инженер, разведён, живёт один. Две недели переписывались — легко, с юмором. Он не торопил, не давил, не звал сразу «к себе». А потом позвал. — Слушай, приезжай в субботу. Приготовлю пасту, откроем вино, поговорим нормально, не через экран. Просто вечер двух взрослых людей. «Просто вечер двух взрослых людей» — звучало красиво. Я купила яблочный пирог, надела свитер, в котором чувствую себя собой, и поехала. Квартира чистая, на кухне па

Ноутбук лежал открытым на кухонном столе. Павел ушёл в душ, я проходила мимо, хотела закрыть крышку — и замерла. На экране был открыт сайт "Циан". Длинный список просмотренных квартир — все однушки, все в нашем районе, все в диапазоне тридцать-сорок тысяч аренды. Я села. Кликнула на историю браузера. Там были десятки, сотни просмотров объявлений. Самые старые — от прошлого июня. Значит, он ищет квартиру уже год. Мне сорок три года, Павлу сорок шесть, женаты двадцать один год. Сын учится в другом городе. Живём в трёшке, которую купили вместе пятнадцать лет назад. У нас нет скандалов, измен, драм. Просто обычная жизнь — работа, быт, редкие походы в кино. И вот он год ищет себе квартиру. Мне не говорит. Я услышала, как закрылась дверь душа. Быстро закрыла ноутбук, встала, включила чайник. Павел вышел в халате, сел за стол: — Чай будешь? — Буду, — ответила я спокойно. Мы пили чай молча. Он листал телефон. Я смотрела на него и думала: когда ты собираешься мне сказать? Обычно я бы сразу спро

Есть мужчины, которые носят свою свободу, как дорогой пиджак — нараспашку, напоказ, чтобы все видели. Говорят о ней громко, убедительно, с выражением лица человека, который давно всё понял про жизнь и больше не ведётся. Мне такой попался в пятницу вечером, в итальянском ресторане на Новом Арбате, между тарелкой карпаччо и бутылкой кьянти, которую он заказал с видом знатока, хотя держал бокал как чайную кружку. Его звали Олег. Пятьдесят три года, консультант по чему-то стратегическому — я так и не поняла, по чему именно, потому что он описывал свою работу терминами, которые звучали внушительно, но ничего не означали. Познакомились на дне рождения общей знакомой, обменялись номерами, он написал через два дня — грамотно, с юмором, без пошлости. Я согласилась на ужин. Первые пять минут прошли нормально. А потом он откинулся на спинку кресла, расправил плечи и произнёс фразу, после которой я внутренне приготовилась к длинному вечеру: — Знаешь, я сразу хочу обозначить: я человек свободный. М

Он позвонил в октябре — не написал, а именно позвонил, голосом, в котором слышалась репетиция. — Вероника, не бросай сразу. Дай три минуты. Я дала — не из жалости, из любопытства. Восемь лет тишины, и вдруг голос из прошлого. — Мы глупость сделали тогда. Разошлись из-за ерунды. Сейчас оба одни, годы идут. Может, попробуем? Мне сорок девять, ему пятьдесят три. Разъехались без суда, без войны. Дочь взрослая, делить нечего. Он ушёл в однушку, я осталась и за восемь лет обустроила квартиру так, как удобно мне. Встретились через неделю у меня. Похудел, поседел, но глаза — мальчишеские. — Ника, я восемь лет один. Другой человек стал. — Ты это говорил после каждой ссоры. — Тогда был дурак. Сейчас — дурак, который поумнел. Я засмеялась и подумала: может, правда изменился? — Ладно, — сказала я. — Попробуем. Но условие: в моём доме — мои правила. Ты не хозяин, не начальник, не ревизор. Ты гость, который может стать партнёром. Если заслужит. — Договорились, командир, — улыбнулся он и привёз чемод

Есть предложения, которые звучат как забота, а на деле оказываются чертежом чужого плана, где тебе отведена роль строительного материала. Мне понадобилось шесть месяцев и один разговор с нотариусом, чтобы это понять. С Олегом мы встречались чуть меньше года. Мне сорок восемь, ему пятьдесят два, оба после развода, оба с ощущением, что второй шанс вполне реален. Он работал в логистике, неплохо зарабатывал и никогда не забывал открыть дверь. Мне нравилось, что он не торопил и не давил. Через восемь месяцев он впервые заговорил о совместном будущем. Мы сидели у него на кухне, он готовил пасту, я резала салат, и он сказал буднично, между помешиванием соуса: — Слушай, а может нам уже хватит жить на два дома? Ты — в своей однушке, я — в своей. Мотаемся туда-сюда, вещи разбросаны по двум квартирам. Давай сделаем по-взрослому. — Это как — по-взрослому? — спросила я, не отрываясь от помидоров. — Продадим твою однушку, я добавлю, и возьмём нормальную двушку. Вместе. Как семья. Слово «семья» прозв

Знаете, что хуже, чем потерять деньги? Потерять их так, чтобы потом чувствовать себя виноватой за то, что ты их вообще просишь обратно. Вот это со мной и произошло — тихо, по-родственному, с поцелуями в щёку и фразой «ну мы же свои». Марина, младшая сестра мужа, позвонила в субботу вечером. Не написала — позвонила, и голос был такой, что у меня ладони вспотели от чужой паники. — Оля, мне конец. Затопила соседей снизу. Трубу прорвало, у них потолок, стены, мебель — они требуют сто пятьдесят тысяч на ремонт прямо сейчас, иначе суд и исполнители. У меня нет ничего, вообще ноль. Лёша в рейсе, не дозвониться. Спаси, я верну в пятницу, мне премию начислят. Лёша — мой муж, её брат, дальнобойщик, по две недели в дороге. Я стояла на кухне и понимала, что эти сто пятьдесят тысяч — деньги, отложенные на ремонт ванной, которую мы планировали третий год. Но Марина рыдала так натурально, что я открыла приложение банка и перевела всё. — Маришка, жду в пятницу, — сказала я твёрдо. — Олечка, в пятницу

Мы жили вместе девять месяцев, и вопрос денег ни разу не стоял между нами ребром. Мне сорок три, ему пятьдесят один, оба после развода. Геннадий работал начальником смены на производстве, получал свои девяносто тысяч и никогда не жаловался. Я — проектный менеджер в IT-компании, и о размере моей зарплаты он не спрашивал, а я не рассказывала. Не из скрытности — просто не возникало повода. Мы не делили расходы по формуле. Продукты чаще покупал он, ипотеку и коммуналку закрывала я — квартира моя. Иногда он платил за ужин в кафе, иногда я заказывала доставку. Всё шло спокойно, без калькулятора и без обид. Мне казалось, мы нашли тот самый баланс, который ищут взрослые люди — когда никто никому не должен, но оба вкладываются. А потом случился вторник. Обычный, ничем не примечательный. Я оставила телефон на кухонном столе и ушла в душ. Когда вернулась, Гена сидел с кружкой чая и смотрел в окно. Ничего не сказал, ничего не спросил. Но я заметила, что мой телефон лежит чуть иначе, чем я его оста