Сюрреалистические притчи

Три года я говорила мужу, что мне больно. Он каждый раз отвечал: «Ты преувеличиваешь». И я верила. Думала — ну правда, может, придумываю? Замужем я двадцать восемь лет. Андрей — инженер, спокойный, уверенный, всегда знает как правильно. Мне казалось, если он говорит «всё нормально» — значит, нормально. Я привыкла ему доверять. Но боль не уходила. То тупая, где-то внутри. То вдруг острая — так, что приходилось садиться и дышать. Я говорила. Снова и снова. И снова слышала: «Выпей но-шпу. Все так живут. Не накручивай». Теперь я знаю: надо было идти к врачу ещё тогда. Три года назад. Но я не шла. Я верила мужу. Обычный вечер в октябре. Я пришла с работы — автобус как всегда застрял у светофора на Садовой, добралась домой почти в восемь. Разулась в коридоре, почувствовала, как гудят ноги. На плите ничего не стояло — Андрей приходит раньше меня, но готовить никогда не начинает. Просто ждёт. Я молча достала курицу из холодильника. Включила конфорку. — Опять поздно, — сказал он из гостиной. Не

Его телефон лежал экраном вниз. Всегда экраном вниз. Я не придавала этому значения восемь лет. Думала — привычка. Думала — просто так. Муж не пил, не гулял, деньги в дом приносил. По меркам моей мамы — золото, а не мужик. Но однажды ночью он повернулся ко мне и сказал спокойно, почти буднично: — Вот они хотя бы стараются. Я не сразу поняла, о ком он. А когда поняла — засмеялась. Нервно, глупо. Решила, что пошутил. Он не шутил. Я просто ещё не знала, во что это превратится. Синий свет телефона в темноте. Я просыпалась от него по ночам. Сергей лежал рядом, телефон держал над лицом, и этот холодный синий отсвет падал на потолок. Я смотрела на этот потолок и думала: ну и ладно. Мужчины все так. Не изменяет — и хорошо. Нам было по двадцать шесть и двадцать девять, когда поженились. Я любила его. По-настоящему, не от безысходности. Он был спокойным, надёжным, не орал, не распускал руки. На фоне подруг с их пьющими и гуляющими — я считала себя везучей. Первые годы всё было нормально. Потом ро

Я открыла дверь — и увидела мальчика. Лет пяти, не больше. Стоит один на лестничной клетке, куртка расстёгнута, на щеке царапина. Смотрит на меня серьёзно, без страха. — Здесь живёт мой папа? Восемнадцать лет замужем. Дочь-студентка. Ипотека, которую мы выплатили три года назад. Обычная жизнь, каких миллионы. И вот — мальчик на пороге. Руки стали холодными сразу. Сердце не замерло — нет. Просто что-то щёлкнуло внутри. Тихо. Как будто давно ждало. Я думала, что знаю своего мужа. Восемнадцать лет — это же срок. Это же что-то значит. Оказалось — нет. Его командировочная сумка стояла у двери с пятницы. Андрей уехал в воскресенье утром — сказал, три дня, клиенты в Туле, всё как обычно. Я не провожала. Просто кивнула из кухни, где жарила котлеты. Он крикнул "пока" — и хлопнула дверь. Так у нас было всегда. Последние года три, наверное. Я думала — это просто усталость. Годы берут своё. У всех так. Котлеты подгорели. Я выбросила две штуки, проветрила кухню, вымыла сковороду. Катя не вышла ужин

Он позвонил в воскресенье вечером. Сказал: ремонт, пара дней, больше некуда. Я открыла дверь. Я думала, что помогаю другу. Мы дружили тридцать лет. С института. Он был свидетелем на моей свадьбе, я плакала у него на плече, когда развелась. Такую дружбу не меряют удобством. Через четыре месяца я узнала, что у него уже два месяца есть и работа, и квартира. Просто не торопился уходить. Зачем, если здесь кормят и не трогают? Я всё это время берегла нашу дружбу. Оказалось, беречь было уже нечего. По утрам я пила кофе в тишине. Это был мой ритуал. Встать в шесть, пока за окном ещё темно, включить чайник, сесть у круглого стола на кухне. Никакого телевизора, никакого телефона — только кофе и тишина. После развода я прожила одна одиннадцать лет и за это время поняла одну вещь: тишина — это не пустота. Это и есть жизнь. Моя жизнь. Я работаю бухгалтером в районной поликлинике. Сын Сергей живёт отдельно, снимает квартиру на другом конце города. Звонит по воскресеньям, иногда заезжает. Всё у меня

Я думала, что воюю за собаку. Оказалось — за себя. Замужем я была восемнадцать лет. С Бусей — шесть. Обе появились в моей жизни тихо, без лишних слов. Одна стала мужем. Другая — маленьким рыжим метисом, который спал у батареи и никому не мешал. Соседка с нашей площадки решила иначе. Началось с замечания в лифте, а закончилось официальной жалобой, комиссией и вопросом, который муж задал мне однажды утром на кухне. Тихо. Почти ласково. — Марина. Это просто собака. Я тогда не ответила. Просто пошла в спальню. А ночью поняла, что он имел в виду совсем не Бусю. Записка лежала на коврике у двери. Без конверта, без подписи. Листок в клетку, вырванный из тетради. "Держите животное подальше от людей." Я стояла и читала её дважды. Потом свернула и положила в карман халата. Буся сидела рядом и смотрела на меня — голова набок, уши торчком. Она всегда так смотрела, когда чувствовала что-то непонятное. Я тогда думала: ерунда. Мало ли кто что напишет. Буся появилась у нас шесть лет назад — маленький

Моя лучшая подруга получила должность, о которой я мечтала двенадцать лет. Я бы порадовалась за неё — если бы не знала, как именно она её получила. Мы дружим двадцать пять лет. Я привела её в эту компанию, учила, помогала, прикрывала в трудные времена. Она знала обо мне всё — и про страхи, и про сомнения, и про то, как я иногда говорила вслух: устала, хочется всё бросить. Говорила ей. Только ей. А она пересказала это директору. Спокойно. Как будто делала доброе дело. Теперь её имя на табличке у кабинета. А я сижу напротив и думаю: когда именно подруга превратилась в человека, который использует твои слабости как аргумент в своей пользу? И главное — почему я этого не увидела? Обычное утро. Я приехала в офис без десяти девять, повесила куртку, включила компьютер. На кухне уже гудел чайник — кто-то из бухгалтерии пришёл раньше. Пахло кофе и чужим завтраком. Я думала, что этот день будет особенным. Директор обещал объявить решение до конца недели — кто возглавит отдел. Я ждала этого разгов

Когда мне было шестнадцать, умерла мама. Через год папа привёл Людмилу. Она посмотрела на меня холодно и сказала: "Называй меня Людмилой." Я думала, что со временем всё наладится. Я ошибалась. Телефон зазвонил прямо посреди рабочего дня. Я сидела за компьютером, сверяла накладные. На экране высветилось: "Людмила". Сердце ёкнуло. Она никогда не звонила просто так. За двадцать шесть лет — ни разу. Только по делу. Только когда надо что-то передать от отца. Я взяла трубку. — Алло? — Твой отец в больнице. — Голос ровный, без эмоций. — Инсульт. Телефон выпал из рук. Ирина, моя коллега, вскочила со своего места: — Марин, что случилось? Я не ответила. Схватила сумку, побежала к выходу. В такси трясло. Руки дрожали. Я пыталась набрать Людмилу обратно — сбрасывала. Инсульт. Папе шестьдесят девять. Он мог умереть. Я думала, что у нас ещё есть время. Что когда-нибудь мы поговорим. Что он скажет: "Прости, доченька." Что всё наладится. За окном мелькали дома, светофоры, люди. А я вспоминала. Мне был

Думала, что жертва будет оценена. Что если отдавать всю себя, тебя будут любить. Ошибалась. Я стояла у плиты и помешивала борщ. Половина восьмого вечера. Олег обещал быть к семи — сейчас уже без двадцати восемь. Я посмотрела на накрытый стол: салат, котлеты, хлеб. Всё остывало. — Задержался на объекте, — сказала я вслух пустой кухне. Я думала, он просто много работает. Бизнес, стройка, клиенты. Я понимала. Всегда понимала. В девять он открыл дверь. Я вышла в коридор, улыбнулась: — Привет. Ужин готов. Олег кивнул, снял куртку. Молча прошёл в ванную. Я слышала шум воды, вернулась на кухню, разогрела котлеты. Когда он вышел, сел за стол, я налила ему борщ. — Как дела на объекте? — спросила я. — Нормально. Молчание. Я ждала, что он расскажет подробнее. Раньше рассказывал. Раньше мы могли сидеть на кухне до полуночи, обсуждать его работу, мои идеи. Это было давно. Пятнадцать лет назад. До декрета. — Поел в офисе, — сказал Олег, отодвигая тарелку. — Не голоден. Я посмотрела на нетронутый бор

Я думала, родители меня когда-нибудь полюбят. Бабушка умерла — и они вдруг вспомнили, что у них есть дочь. Но было уже поздно. Я стояла у двери квартиры бабушки, держала ключ в руке. Две недели прошло с похорон. Ключ холодный, тяжёлый. Я не могла вставить его в замок. За эти две недели родители звонили каждый день. — Наташенька, приезжай к нам, — голос матери Ирины по телефону был странно мягким. — Мы тебя любим. Ты же знаешь. Нет, я не знала. Пятьдесят лет матери — и она впервые говорит «мы тебя любим». Шестьдесят пять. Извините. Ей шестьдесят пять. А мне сорок два. И я слышу это первый раз. Отец Владимир звонил реже, но тоже звонил. Молчал в трубку, потом спрашивал: «Ты как?» Я отвечала: «Нормально». Он вздыхал и клал трубку. Раньше они месяцами молчали. Я привыкла. Я вставила ключ в замок. Повернула. Дверь открылась. Запах ударил сразу — ваниль и пыль. Бабушка пекла ванильные пироги. Каждое воскресенье. Я приезжала с дочкой Алиной, мы пили чай, бабушка расспрашивала про школу, про м

Я думала, что знаю своего мужа. Десять лет вместе. Сын, квартира, обычная жизнь. Но когда из моего кошелька стали пропадать деньги — он встал на сторону сына. Я вернулась с работы в шестом часу. Сумку бросила в коридоре, прошла на кухню. Олег ещё не пришёл, Максим сидел в своей комнате — слышала, как щёлкает мышкой. Я достала из холодильника курицу, начала резать на салат. Максим вышел попить воды. Прошёл мимо, не поздоровался. Двадцать два года, а ведёт себя как подросток. Я улыбнулась: — Макс, привет. Как дела? Он пожал плечами, налил воды и ушёл обратно. Дверь закрылась. Я думала, со временем наладим отношения. Десять лет прошло с тех пор, как я вышла замуж за Олега. Максиму тогда было двенадцать. Он не принял меня сразу — и не принимает до сих пор. Холодность. Пустые ответы. Я старалась. Готовила его любимые блюда, интересовалась учёбой, не лезла с расспросами. Но ничего не менялось. Я для него — чужая тётка, которая заняла место матери. Хотя его мать сама ушла и почти не появляетс