Tetok.net

— Лидия Васильевна, распишитесь здесь и здесь. Вам переходит двухкомнатная квартира, пятый этаж, номер пятьдесят восемь. С одним условием. Она держала ручку и не могла понять, про какую квартиру он говорит. Пятьдесят восьмая — это же Аркадий Семёнович. Сосед через стенку. Тот самый, которого она двадцать семь лет знала только через «здравствуйте» в лифте. Тот, которого в феврале похоронили — она и на похороны-то пошла «как положено», принесла гвоздики, постояла в сторонке. — С каким условием? — спросила она. Нотариус был молодой, смотрел поверх очков устало и спокойно. — В течение одного года вы должны написать и издать книгу воспоминаний. О вашем покойном супруге Николае Петровиче. Или о себе. Или о вашем доме. Тираж — не менее пятидесяти экземпляров. Лидия Васильевна положила ручку. — Это шутка? — Нет. Завещание составлено полгода назад. В здравом уме, с юристом. Всё по закону. — А почему я? Мы с ним почти не общались. Только здоровались. — Этого я не знаю. В завещании сказано: «Пере

В прихожей пахло бергамотом. Павел пил такой чай только вечером, и только когда был не в духе. Ольга это знала тридцать два года. Она ещё не успела снять куртку. — Оль, — муж вышел из комнаты. — Присядь. Мне надо тебе кое-что сказать. — Что-то с мамой? — она всегда спрашивала про маму первой. — Нет. С мамой всё. Дело во мне. И в тебе. Куртку она так и не повесила. Села напротив, как была. — Я подал на развод. Сегодня утром. Документы в суде. Чайник на кухне слышно было отчётливо. Он остывал. — Паш, ты это серьёзно? — Серьёзно. Я встретил другую. Она посмотрела на его седые виски. На рубашку, которую сама перешивала ему по плечам прошлой осенью. На обручальное кольцо. Кольцо было на месте. — И давно? — Полгода. — Её зовут? — Лиза. Ей сорок три. Преподаёт в институте. Ольга кивнула. Почему-то не заплакала. Ночью потом подумает — странно. Тридцать два года брака, а слёз нет. — Оль, ты только не перебивай. Я долго думал. Тебя последние два года нет. Ты в своих тряпках. Ты приходишь в девят

Я мыла руки в туалете на третьем этаже клиники, когда Лена вошла и сразу стала говорить громче воды. – Светик, ты только сядь, что ли. Ты сядь. Я посмотрела на неё в зеркале. Лена-гигиенист, два года в клинике, маникюр всегда красный, всегда облезает к четвергу. У неё было то лицо, которое бывает у людей, когда они принесли страшную чужую новость — и собираются ею насладиться. – Что. – Светка. Антон в субботу был на корпоративе у «Зубного дворика» — ну, у этих, на Ленина. Венера сама видела. С Олечкой. С той самой Олечкой. Они вошли вместе, ушли вместе, он её за руку держал, как невесту. И Венера говорит — не первый раз. Она их три раза за лето на стоматологических посиделках встречала. И на конгрессе в Москве тоже. Свет, ты пойми, я тебе по-человечески... Вода текла. Я её не выключала. Было ощущение, что если выключу — сломаю что-то у себя в голове. Я смотрела на пенящееся жидкое мыло на ладонях и думала: он ушёл от меня девять месяцев назад. Девять. А она была у него полгода до этого

Папка с документами лежала у Светланы на коленях всю дорогу в электричке. Направление из областной больницы, результаты МРТ, выписка со счёта — восемьсот шестьдесят тысяч. Три года она копила эти деньги. Три отпуска в материном огороде, два года в старом английском пальто, которое ещё покойный муж привозил. Никаких кафе с девочками после работы. Никакого санатория, который настойчиво советовала терапевт. Она прижимала папку к животу и смотрела, как за окном темнеет октябрьское поле. — Мам, я яблоки помою, — Светлана сняла пальто, ещё пахнущее электричкой и чужими духами, и прошла на кухню. — Сиди уже, не суетись, я сама управлюсь, — Тамара Васильевна резала антоновку тонкими дольками, как всегда, не поперёк, а вдоль, по-своему. — С дороги устала небось. Свет на кухне был жёлтый, осенний, из тех, от которого сразу хочется чая покрепче и помолчать. Во дворе пятиэтажки кто-то заводил старую машину, и она кашляла, как простуженная, вот уже минут десять. Светлана села на табуретку у окна, т

Мимоза треснула между ними и осыпалась жёлтыми шариками на паркет — Анна Петровна прижимала к себе внучку, а сверху, в дверном проёме, стояла чужая женщина в сером халате и шерстяных носках и смотрела так, будто её только что поймали на месте. — Меня Галина Ивановна зовут, — сказала женщина. — Я няня Викина. Вы раздевайтесь, раздевайтесь. Чай будете? Анна медленно распрямилась. Посмотрела на Галину Ивановну. Галина Ивановна посмотрела на Анну. И что-то в её глазах было такое — виноватое, усталое, всё понимающее, — что Анна не стала ничего спрашивать. Просто кивнула. — Буду, — сказала. — Буду чай. А ведь пятнадцать минут назад она стояла у двери тридцать четвёртой квартиры и не могла понять, почему так колотится сердце. Будто она двадцатилетняя девчонка, а не пятидесятивосьмилетний школьный психолог с тридцатипятилетним стажем. В руках — букет мимозы в крафтовой бумаге, коробка конфет и почти тысяча километров, которые она отмотала поездом из Саратова, чтобы на Восьмое марта сделать доч

На сковороде шкворчало второй раз — у крайней котлеты корка уже почернела. Лиза скинула с пальцев масло, сполоснула руки. Из комнаты: — Лиз, я сорок минут жду. У меня же язва. И тут позвонили в дверь. — Витя, открой! У меня плита! — Это небось к тебе. Я никого не жду. Лиза вытерла ладони о фартук и пошла открывать. В глазок — мужик с чемоданом на колёсиках, рюкзак за плечом, куртка-аляска. Лицо знакомое. Сначала не разобрала. Потом разобрала. — Лизо-о-к! — Серёж? — А ты кого ожидала, певицу? Мы ж с тобой восемь лет не виделись. Откроешь, или мне на коврике ночевать? Серёжа. Двоюродный её, из Краснодара. Сын тёти Зины. Виделись последний раз, когда тётю хоронили — шесть лет назад. Постарел. Но улыбка та же. — Серёж, я тебя… — Та я ж писал, родная. В понедельник на пятидневку, а вышло раньше — освободился во вторник. — У меня телефон с прошлой недели глючит, не всё доходит… Из кухни тянуло гарью. Лиза кинулась туда, по дороге крикнула: — Заходи, заходи, разувайся! Виктор вышел из комнаты

Ценник на торте она заметила сразу — Наташа из кадров утром заносила коробку в холодильник, и ценник болтался сбоку: две тысячи четыреста рублей. «Наполеон» из ВкусВилла на коллектив в пятнадцать человек. Скромненько, подумала Любовь Михайловна и отвернулась к окну. — Любочка, у нас для тебя сюрприз! — Антон Игоревич поднялся с бокалом «Абрау-Дюрсо», и лицо его светилось той улыбкой, которую она научилась распознавать за полгода его директорства. Она сидела во главе длинного стола в конференц-зале, где тридцать четыре года подряд подписывала годовые отчёты, принимала премии и плакала на похоронах старого главбуха, который её сюда когда-то привёл. — Мы все знаем, что сегодня особенный день, — продолжал директор. Любовь Михайловна заметила, как Катенька, её стажёрка, сидящая через два стула, вдруг опустила глаза в тарелку. — Тридцать четыре года! Вдумайтесь в эту цифру, коллеги. — Любовь Михайловна, мы вам тортик купили! — встряла Наташа, и все почему-то засмеялись, хотя ничего смешного

Её клетчатый чемодан я выбросила сама. Подняла с пола в прихожей, протащила через порог и с размаху поставила на бетон лестничной клетки. Надя стояла в носках, без плаща, и смотрела на меня так, будто это я сошла с ума. — Плащ, — сказала я. — Сейчас вынесу. И закрыла дверь. А теперь по порядку. Мы с Надей познакомились в «Одноклассниках» в две тысячи двенадцатом. Она написала первой: увидела, мол, у общей знакомой вашу страницу, захотелось поздороваться. Я ответила — я вообще человек простой, кто напишет, тому и отвечу. Слово за слово, и пошла переписка. Каждый день, по много лет. Серёжа тогда был жив. Иногда заглядывал через плечо: — С кем строчишь? — С Надей, из Калуги. В интернете познакомились. — А, — говорил он и уходил к телевизору. Серёжа был человек негромкий. Не плохой, не хороший — удобный. Такой, который рядом, а в голову не пускает. Я за двадцать пять лет привыкла и перестала заглядывать. Восемь лет назад его не стало. Инфаркт, прямо на работе. Первой в ту ночь я позвонила

Валентина сидела на втором стуле за кассой, слюнявила палец, листала ведомость. — Нин, у тебя по восьмой позиции ноль шесть не сошлось. Я с утра тебе говорю. — Я пересчитала, Валь. Там двести шестьдесят две купюры. Не ноль шесть, а шесть. Шестая пачка. — А написала — ноль. — Я перепишу. Нина переписала. Валентина смотрела, не уходила. Пятница, полшестого. Через стекло — обычная пермская пятница: август, жарко, пыль с «Парковый Сити». — Ну, с отпуском, Нин. — Ага. — Три недели — это ж месяц почти. — Почти. — Куда? — Дача. Косьва. — Одна? — Одна. Валентина хмыкнула. У Валентины муж, двое сыновей, двое внуков, отпуск был в июне — десять дней всей семьёй в Анапу. Валя в банке двадцать пятый год, знает про всех всё. — Ну ты там смотри. Одной не скучно. — Не. — Отдыхай тогда. — Отдохну. Нина сложила резинку в ящичек, щёлкнула замком кассы, отдала ключ старшей. Спускалась по лестнице, несла сумку с тапками и термосом. Подумала, не зайти ли в «Магнит» у дома. Решила — завтра. У подъезда встрет

Тамара толкнула калитку бедром, руки были заняты — сумка и пакет с хлебом, — и во двор сразу уткнулась взглядом в чужую «Газель». Стояла задом к сараю, борт откинут, под навесом ровным рядком пустые ящики. На лестнице, прислонённой к Белому Наливу, к той самой, что мать сажала ещё при отце, топтался мужик в синей футболке. Юрий внизу, табуретка под ногой, объяснял: — С этой не бери, мелкая. Начинай с крайней, там налив хороший. Потом на Антоновку перейдём. Тамара поставила сумку на крыльцо. Хлеб сверху положила. — Юра. Он обернулся так, будто она вышла из дома в тапочках. Не приехала с автостанции на попутке — просто, понимаешь, отошла на минутку. — О, Том, а мы тебя к обеду ждали. Думали, ты рейсом в одиннадцать. Ну раздевайся, ставь чайник. — Ты это кого привёз? — Да Витёк, от Зинкиной двоюродной, ты его не знаешь. Он на машине, за полбака всё увезём. — Куда увезём? Юрий посмотрел на неё с той своей улыбочкой — снисходительной, которая у него включалась, как только разговор становилс