Рассказы от Юли. Лубок.

Букет был дурацкий. Артём Левашин это понимал, но менять что-либо было поздно — он уже стоял у входа в родильный дом номер четыре, прижимая к груди охапку белых роз, перевязанных атласной лентой, и голубой пакет с надписью «Наш малыш», из которого торчало ухо плюшевого медведя. В левой руке — автокресло. На запястье — часы за два миллиона. На лице — улыбка человека, у которого три дня назад родился сын. Он не успел сделать и десяти шагов по коридору с бледно-зелёными стенами, когда кто-то дёрнул его за рукав пальто. Резко, цепко, как хватают за поводок убегающую собаку. — Стой. Не спеши. Послушай их. Артём обернулся. Перед ним стояла женщина лет шестидесяти в голубом халате санитарки, с тёмными, почти чёрными глазами и смуглым лицом в мелких морщинах. Волосы убраны под косынку, но из-под неё выбивалась седая прядь. На шее, поверх халата — тонкая цепочка с каким-то медальоном, убранным за пуговицу. — Какая ещё «их»? — Артём нахмурился. — Вы кто? — Земфира, — сказала женщина. — Санитарка

Андрей сидел в кабинете заведующей лабораторией и смотрел на бланк анализов, а буквы расплывались перед глазами. Не от слёз — от того странного состояния, когда мозг отказывается принять очевидное и просто выключает фокус, как сломавшийся объектив. — Андрей Павлович, — Зинаида Марковна сняла очки и потёрла переносицу, — я вас позвала, потому что думала — может, в направлении ошибка. Бывает, путают пробирки. Но я перепроверила дважды. Вторая группа, резус положительный. Один в один ваш профиль. И специфические маркеры... Вы же понимаете, о чём я. Он понимал. Двадцать лет в медицине — ещё бы не понимать. Миша сдавал кровь перед плановой операцией на аденоиды, обычное дело, дети в пять лет через это проходят. Андрей сам выписал направление — привычка контролировать всё, что касается сына. И вот теперь сидел в тесном кабинете, пропахшем реактивами, и чувствовал, как пол медленно уходит из-под ног. — Зинаида Марковна, я попрошу вас... пока никому. — Андрей Павлович, — она посмотрела на него

Стакан в подстаканнике дребезжал на столике, и Лена машинально придержала его ладонью. Поезд качнуло на стрелке, и чемодан на верхней полке сдвинулся, ткнувшись в стенку с глухим стуком. — Игорь, подвинь сумку, упадёт же, — сказала она, не поднимая глаз от телефона. Муж стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на проплывающие мимо дачные посёлки. Июльское солнце било в стекло, и его лицо наполовину тонуло в тени, наполовину — в рыжем свете. — Сейчас, — ответил он, не двинувшись. Лена вздохнула, убрала телефон в карман джинсовой куртки и сама встала, потянувшись к полке. Чемодан оказался тяжелее, чем она помнила, — Игорь ведь паковал. Она сдвинула его к стенке, защёлкнула ремень и села обратно. Купе было на двоих — Игорь расщедрился, взял целое СВ. Сказал: «Тебе надо отдохнуть, ты устала после ремонта». Ремонт и правда вымотал: три месяца пыли, плиточников, которые не приходили вовремя, споров из-за цвета затирки. Лена работала из дома, параллельно принимая мастеров, а Игорь, как

Руки тряслись — и не от холода. Андрей Мещеряков, главный врач районной больницы, хирург с двадцатилетним стажем, человек, пришивший на своём веку восемнадцать пальцев и однажды вскрывший аппендицит перочинным ножом на рыбалке, — стоял на коленях в сугробе у обочины федеральной трассы и не мог попасть перчаткой в перчатку. — Дышите, — сказал он. — Ровно дышите. Как я говорю. Женщина в сугробе не дышала ровно. Она вообще, по всем признакам, не собиралась слушать никаких рекомендаций. Она лежала на боку, в тонкой куртке поверх какого-то нелепого платья, с полиэтиленовым пакетом «Пятёрочка» вместо сумки — и рожала. — Не здесь, — сказал Андрей. — Не сейчас. Потерпите. Я довезу. — А вы кто? — прохрипела женщина, глядя на него снизу вверх глазами, полными такого животного ужаса, что Андрей на секунду забыл, что он главврач, и вспомнил, что он просто мужик сорока двух лет, который вышел из машины отлить и нашёл в канаве рожающую девчонку. — Я врач. Давайте в машину. Ну же! Он подхватил её — л

Рука дрогнула, и кофе плеснул на рецепт. Андрей Ладейников стоял в коридоре районной поликлиники, прижимая к груди направление на комиссию, и смотрел, как коричневое пятно расползается по бумаге, превращая «хирург первой категории» в мутное месиво. Пальцы не слушались. Опять. — Ладейников! — окликнула из регистратуры Тамара Сергеевна. — Тебя жена звонила. Сказала — вещи у подъезда забери до шести, потом дворник на помойку снесёт. Он кивнул. Не потому что услышал, а потому что привык кивать. После контузии многое стало привычкой: кивать, молчать, не вздрагивать от хлопков дверей. Получалось через раз. Вышел на крыльцо. Октябрь пах бензином и мокрой листвой. Телефон в кармане завибрировал — сообщение от Марины: «Ключи оставь соседке. И не звони больше, я устала жалеть.» Андрей удалил сообщение, спустился по ступеням и пошёл к автобусной остановке. Через три часа, двести километров плохой дороги и один пересадочный пункт, где торговали мочёными яблоками и самовязаными носками, он оказался

Стук в дверь раздался так резко, что Роза выронила кружку. Чай плеснул на скатерть, расползаясь коричневым пятном по вышитым маками краям. — Господи помилуй, — она прижала руку к груди. — Кого несёт в такую ночь? За окном хлестал ливень — злой, октябрьский, с ветром, который гнул старую яблоню в палисаднике почти до земли. Электричество мигало уже третий раз за вечер. Стук повторился — настойчивый, отчаянный. Роза накинула шаль на плечи и пошла к двери, щёлкая выключателем в сенях. Лампочка не зажглась — снова вырубило. — Кто там? — Пустите, ради Христа... — голос за дверью был старческий, надтреснутый. — Ребёнок замёрз... Ребёнок. Это слово решило всё. Роза отодвинула засов. На пороге стоял старик — мокрый насквозь, в плаще, с которого текло ручьями. Седые волосы прилипли ко лбу, очки в роговой оправе запотели. А на руках — свёрток. Одеяльце с зайчиками, из-под которого торчал крохотный кулачок. — Входите, входите же, — Роза посторонилась. — Что вы стоите! Старик переступил порог и по

Женщина плакала, прижимая к себе двоих детей. Девочка лет шести и мальчик помладше жались к её коленям, и старенький «Логан» с поднятым капотом казался на фоне заправки «Лукойл» чем-то окончательно сломанным — не только машина, но и вся их жизнь. Андрей Ветлицкий вышел из своего «Лексуса», чтобы размять ноги перед долгой дорогой в аэропорт. До рейса в Пекин оставалось четыре часа. Он заметил эту картину и сначала прошёл мимо — мало ли, может, муж отошёл за водой или механика вызвали. Но когда вернулся с кофе, женщина всё ещё стояла там, и плечи её вздрагивали. — Что случилось? — он подошёл, стараясь говорить мягко. Она вздрогнула, обернулась. Глаза красные, на щеках размазанная тушь. Лет тридцать, не больше. Симпатичная, но сейчас — затравленная, как бездомная собака. — Машина сломалась. А у меня... у меня денег нет на эвакуатор. — А муж? Родственники? Она горько усмехнулась и отвернулась. — Нет у меня мужа. Больше нет. Девочка дёрнула её за рукав: — Мама, Тёмка пить хочет. Андрей посм

Хрустальный бокал выскользнул из пальцев Алисы и разлетелся на тысячу осколков по мраморному полу ресторана «Империал». Двести пар глаз уставились на невесту в белоснежном платье, которая схватилась за горло и начала хрипеть, пытаясь вдохнуть воздух. Игорь Соколов вскочил со своего места во главе стола и бросился к дочери, опрокидывая по пути вазу с алыми розами. «Врача! Вызовите врача!» — закричал он, и в его голосе, привыкшем отдавать приказы, впервые за много лет прозвучал неподдельный страх. Алиса уже сползала со стула, её губы приобретали синеватый оттенок, а глаза закатывались. Жених Денис стоял рядом, словно парализованный, и только твердил: «Что с ней? Что с ней?» — но не двигался с места. Его мать, Виктория Андреевна, в строгом бордовом костюме и с идеальной укладкой, наблюдала за происходящим с каменным выражением лица, лишь пальцы её судорожно сжимали салфетку. Ресторанный врач, пожилой мужчина в очках, уже склонился над девушкой, проверяя пульс, расстёгивая ворот платья. «А

— Виктор Павлович, букет забыли! В машине на сиденье лежит! Водитель догнал его уже у входа в ресторан. Виктор Ратников машинально взял коробку с орхидеями, кивнул и толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло свежими цветами и дорогим парфюмом. Официанты в белых рубашках сновали между столами, поправляя последние детали. Сегодня его единственный сын Андрей женился. Виктор прошёл через холл, привычно оглядывая пространство хозяйским взглядом. Всё должно быть идеально. Ресторан «Белый сад» на Рублёвке он выбирал лично — статус обязывает. Триста гостей, живой оркестр, меню от шеф-повара с мишленовской звездой. Пусть видят, что Ратников умеет жить. — Дорогой, ну наконец-то! Регина выплыла ему навстречу в платье цвета шампанского, увешанная бриллиантами, как новогодняя ёлка. За пятнадцать лет она располнела, но держалась так, словно по-прежнему была той стройной тридцатилетней красоткой из бухгалтерии. — Андрюша нервничает, — она понизила голос. — Невеста опаздывает на двадцать минут. Я ей говорил

Телефон разрядился в самый неподходящий момент — когда Андрей Берестов стоял посреди собственной прихожей и смотрел на чужие мужские тапки. Тапки были кожаные, дорогие, сорок четвёртого размера. Андрей носил сорок второй. — Лариса! — позвал он, хотя уже понимал, что звать бессмысленно. Из спальни вышел мужчина в махровом халате — том самом, который Андрей купил себе перед командировкой. Мужчина был выше Андрея на голову, моложе лет на пять и смотрел с таким выражением, будто это Андрей забрёл в чужую квартиру. — Вы, собственно, кто? — спросил мужчина, затягивая пояс халата. За его спиной показалась Лариса. Она была в новом шёлковом пеньюаре — такого у неё раньше не водилось. — Андрей, — сказала она тем голосом, каким обычно говорят «ну вот, опять забыла купить молоко». — Ты же должен был вернуться через неделю. — Выписали раньше, — Андрей опустил спортивную сумку на пол. — Шрапнель вынули, швы сняли. Решил сюрприз сделать. Лариса и мужчина переглянулись. В этом взгляде было столько буд