Рассказы от Юли. Лубок.

Ольга прижимала к груди сына и чувствовала: времени почти не осталось. Миша дышал часто и поверхностно, кожа горела, крошечное тело время от времени сводило судорогой. Три дня назад он смеялся и тянулся к игрушкам, а теперь лежал почти неподвижно — и только дыхание доказывало, что он ещё здесь. Вчера приезжал участковый: осмотрел, выписал антибиотик, сказал устало, как говорят те, кто привык видеть чужие беды каждый день: «Если к утру не полегчает — везите в область». Но к утру стало хуже. А к вечеру налетел буран — не просто метель, а слепая, бешеная стена, где снег летел горизонтально, ветер выл в трубе, и старенький дом поскрипывал, словно живой. Ольга звонила в скорую — там ответили коротко: «Пока буря не стихнет — не выезжаем. Видимость нулевая. Машины стоят». Звонила матери в город — та плакала и повторяла, что ничего не может сделать: дороги перекрыты. Ольга осталась одна с умирающим ребёнком. Год назад она переехала сюда, в посёлок на краю области, чтобы начать заново: снять

«Вы не можете забрать моего ребёнка!» — Кирилл сжал Тёму так, будто мог телом заслонить его от всего мира. Мальчик, пятилетний, с огромными серыми глазами, сидел тихо и цеплялся за отцовский халат. В дверях ординаторской стоял Геннадий Аркадьевич Штерн — дорогой плащ, спокойное лицо, рядом двое в чёрных костюмах. Тот самый человек, которого в медицине привыкли уважать вслух и бояться молча. «Доктор Веснин, давайте без истерик», — сказал Штерн. Он говорил как покровитель: мол, мальчику лучше со мной, у меня ресурсы, лучшие специалисты, я обеспечу уход. Он даже не скрывал логики: “я могу” значит “я заберу”. И Кирилл понял: дело не в деньгах и не в заботе. Дело в том, что три дня назад, оперируя сына Штерна, Кирилл увидел в его кабинете бумаги, которые не должен был увидеть. И теперь Штерн не позволит ему жить с этим знанием. Телефон завибрировал в кармане, но Кирилл не отвёл взгляд. «Мне нужно время», — выдавил он. Штерн улыбнулся так, что улыбка не дошла до глаз. «У вас его нет. Но я

Дверь избушки вздрогнула от удара ветра, и Глеб Ратников оторвался от книги. Метель началась внезапно: ещё час назад небо было чистым, а теперь за окном выла белая мгла, швыряя снег в стёкла так, будто хотела выбить их. Он встал, подбросил поленья в печь и уже собирался вернуться к креслу, когда услышал странный звук — не вой, не скрип деревьев. Стук. Слабый, но отчётливый. За три года в тайге к нему не приходил никто, кроме Михалыча — егеря из ближайшего посёлка, который раз в месяц привозил продукты и почту. Но Михалыч был здесь неделю назад и в такую метель в лес не сунулся бы. Стук повторился — тише. Глеб накинул тулуп, взял фонарь и открыл дверь. На крыльце лежала женщина. Старая, в тёмном платке, из-под которого выбивались седые пряди. Длинная юбка заметена снегом, на щеках иней, губы посинели. Глеб не раздумывал: поднял её на руки, занёс в дом, уложил у печи. Пальцы работали автоматически — пульс, зрачки, конечности. Тело помнило. Три года назад он запретил себе делать это, но

Глаза открывались медленно, будто веки налились свинцом. Белый потолок расплывался, лампа резала взгляд, а потом в сознание вклеились голоса — чужие, но слишком знакомые по интонации. Алёна попыталась пошевелиться — тело не слушалось, только пальцы едва дрогнули на простыне. — Ну что, скоро освободится квартира? — тихо сказал Игорь. — Врач говорил, осложнения возможны, — ответила Светлана, его сестра. — При таком диагнозе… Я уже присмотрела покупателя на трёшку. Хорошие деньги. — Тише, — одёрнул Игорь. — Рано ещё. Хотя да… квартира в центре. А деньги пополам? — Конечно. Ты же законный муж. Алёна замерла так, будто её снова накрыло наркозом, только теперь — от смысла услышанного. Они говорили о её квартире, бабушкиной трёшке на Садовой, словно Алёны уже нет, словно вопрос решён. Наркоз ещё держал, в висках ныло тупо и тяжело, но мысль работала неожиданно чётко: Игорь не просто не боится её смерти — он её допускает. А может, и ждёт. Она вспомнила последние две недели: как он мягко и

Автобус качнуло на ухабе, и Глеб Тарасов прижал лоб к холодному стеклу. За окном редкие огоньки придорожных кафе растворялись в снежной крупе: февральская ночь на трассе М7 была злой, ветер швырял снег в лобовое стекло, водитель ругался вполголоса, сбавляя скорость. Глеб сидел на заднем сиденье почти пустого автобуса, в казённой куртке, с потёртой сумкой на коленях. Четыре года и два месяца. Вышел по УДО. Ехал, по сути, в никуда — возвращаться было некуда. Светлана, бывшая жена, поменяла замки и номер. Дочка Настя после первого звонка из колонии перестала брать трубку. Сорок два года. Хирург без работы, без семьи, без права на ошибку — хотя ошибка уже была, и от неё нельзя было отмыться. Он закрыл глаза, но память не слушалась. Та же трасса, тот же поворот, только тогда он был уверен в себе — и был пьян. «Справлюсь», — решил он, как решают люди, которые ещё не знают цену одному неправильному решению. Потом был скрежет металла и удар. Парень в другой машине умер на месте. Двадцать три

Максим Берендеев торопился, сжимая папку с документами так крепко, будто мог удержать ею собственную жизнь. Через полчаса начнётся заседание, где его — главврача городской больницы — попытаются сделать крайним в истории, где он виноват не больше, чем дворник в том, что выпал снег. Он специально пошёл пешком: нужно было разложить мысли, успокоить дыхание, собрать голос. Но чем ближе был суд, тем тяжелее становилась грудь. Три месяца назад умерла пожилая женщина после плановой операции. Экспертиза показала: острая сердечная недостаточность, не связанная с действиями врачей. Но родственники подняли шум, нашли адвоката, подключили прессу — требовали наказания. И когда стало ясно, что хирург «неудобный» для удара (родня у него оказалась слишком влиятельной), удобнее всего было ткнуть пальцем в Максима: «не обеспечил контроль, не организовал, не предусмотрел». Максим видел схему насквозь. За два года на должности он успел нажить врагов: копался в откатах, инициировал проверки, давил на дис

Андрей Северов стоял на перроне Курского вокзала с небольшой спортивной сумкой в руке и смотрел на толпу, словно видел её впервые. Три года и четыре месяца он провёл в местах, где люди двигались строем, где каждый шаг был под надзором, где время тянулось вязко и бесконечно. Условно-досрочное освобождение — эти слова звучали для него как фантастика ещё месяц назад, когда адвокат сообщил, что комиссия одобрила ходатайство. Теперь он свободен, но свобода казалась странной, почти пугающей. Андрей привык к тишине камеры, к однообразию, к тому, что каждый день похож на предыдущий. Здесь же всё гудело, кричало, сверкало огнями табло, пахло кофе и выхлопными газами. Он сжал ремень сумки и направился к выходу, стараясь не смотреть по сторонам, не встречаться глазами с прохожими. Ему казалось, что все видят в нём бывшего зека. Впереди маячила арка выхода, но Андрей остановился, почувствовав странное беспокойство. Он обернулся и увидел, как мужчина в куртке прошёл мимо, небрежно швырнув что-то

Игорь нажал на экран телефона дрожащими пальцами и замер. Из динамика донёсся смех — лёгкий, звонкий, беззаботный. Алисин смех. Тот самый, в который он когда-то влюбился. Только сейчас этот смех резал слух, как стекло по коже. За спиной монотонно пищал аппарат ИВЛ, качая воздух в лёгкие его семилетней дочки Насти. Врач пятнадцать минут назад положил ему руку на плечо и сказал тихо: "Игорь Владимирович, мы сделали всё, что могли. Решение за вами. Но она не вернётся. Мозг..." Он не договорил, и это недосказанное было страшнее любых слов. Игорь кивнул, не отрывая глаз от бледного личика дочери, и врач вышел, оставив его одного с самым страшным выбором в жизни. Игорь достал телефон, чтобы в последний раз позвонить Алисе — жене, которая так и не приехала в больницу, сославшись на мигрень. Но вместо звонка его пальцы сами собой открыли приложение домашней камеры. Он установил её месяц назад в гостиной — просто так, для безопасности. И вот теперь он слышал этот смех. "Ну наконец-то!" — голос

Максим Кречетов почувствовал, как пол уходит из-под ног. Сначала едва заметно — словно кто-то слегка накренил пространство. Потом резче. Панорамные окна презентационного зала поплыли, прямые линии искривились, лица китайских партнёров вытянулись, превратившись в размытые маски. Голоса ещё секунду назад звучали отчётливо и уверенно, а теперь слились в глухой, вязкий гул, будто он оказался под водой. В груди сжалось так, словно кто-то резко стянул металлический обруч. Воздуха стало мало. Максим машинально потянулся к столу, пытаясь опереться, но пальцы не удержались на гладкой лакированной поверхности. Колени подогнулись. Последнее, что он увидел перед темнотой, — искажённое тревогой лицо Игоря Бродского, его заместителя, и серую московскую высотку за окном, которая будто накренилась вместе с залом. Потом всё исчезло. Очнулся Максим от резкого света. Он попытался открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Во рту было сухо, язык прилипал к нёбу, в нос бил стойкий запах лекарств и

Автобус ушёл последний, и Игорь Алексеевич остался стоять у ворот колонии один. А прежде чем продолжим, друзья, напишите, из какого вы города — и чем вы сейчас заняты. Интересно узнать, как далеко разлетаются наши истории! Мороз схватил лицо, ноздри слиплись от холода, дыхание превратилось в белые клубы пара. Он поднял воротник старой куртки, которую выдали перед выходом, сунул руки в карманы и пошёл вдоль трассы. До ближайшего посёлка семь километров, там можно переночевать на вокзале, утром уехать в город. Семь лет назад его привезли сюда на воронке, в наручниках, между двух конвоиров. Сегодня он вышел с пакетом вещей и справкой об освобождении в кармане. Снег скрипел под ботинками. Редкие машины проносились мимо, обдавая снежной пылью. Игорь Алексеевич шёл и смотрел на звёзды. Их здесь было много, без городской подсветки небо казалось бездонным. Он вспоминал, как семь лет назад тоже смотрел на звёзды, но через решётку окна в следственном изоляторе, и думал, что жизнь кончилась. Со