Рассказы от Юли. Лубок.

Каталка влетела в приёмный покой в 2 часа ночи, и Марина, не успев стянуть перчатки после предыдущего пациента, увидела кровь — много крови, тёмной, густой, пропитавшей серую робу насквозь. Фельдшер Костя держал капельницу на весу и одними глазами показал: плохо дело. — Ножевое, левый бок, — сказал он тихо. — Доставили с трассы. Документов нет. Марина подошла, откинула край робы и сразу поняла — это не бродяга и не пьяная драка. Рана была глубокая, но нанесённая аккуратно, почти хирургически — кто-то знал, куда бить. А на запястье мужчины синела выцветшая татуировка — церковный купол с крестом, и ниже — цифры, которые Марина читать не стала. — Все вышли, — сказала она. Костя открыл рот. — Все. Вышли. Я сама. Она зашивала 40 минут. Мужчина был в сознании — серые глаза смотрели в потолок, челюсть стиснута, ни звука. Только когда она затянула последний шов и наложила повязку, он повернул голову. — Спасибо, доктор. — Вам нужно в стационар. — Мне нужно уйти. Марина сняла перчатки и бросила

Лёня украл из столовой 2 котлеты и 3 куска хлеба. Завернул в салфетку, сунул под куртку и побежал к лестнице, ведущей в подвал. На площадке третьего этажа едва не врезался в охранника Сашу — тот стоял, уткнувшись в телефон. — Лёнька, ты чего носишься? Мать ищет. — Забыл тетрадку внизу, — бросил Лёня и юркнул за дверь. Охранник не обернулся. Лёня знал расписание — Саша в 14:15 всегда залипал в телефон, потому что в это время начинался стрим его любимого блогера. 7 минут. Этого хватало. Подвал холдинга «Вельский Групп» занимал весь цокольный этаж — бетонные стены, трубы, складские помещения, в которые никто не заглядывал годами. Лёня нашёл её 4 дня назад, когда искал мяч, закатившийся за стеллажи со старыми коробками. Женщина лежала на картонке, свернувшись в клубок, в рваной куртке, с синяком под глазом. Он подумал — бездомная. Хотел позвать маму. Но женщина открыла глаза и сказала одно слово: — Пожалуйста. И Лёня не позвал. Он не мог объяснить почему. Может, потому что у мамы и так хва

Кровь на бетонном полу была чужая — Нина это поняла не сразу. Сначала услышала крик, потом треск, потом тишину, и только тогда почувствовала, как внутри, под самым сердцем, что-то перевернулось и потянуло вниз. — Тужься, — сказала Света откуда-то сбоку, и голос у неё был такой, будто она не в бараке стояла, а на обычном приёме в районной поликлинике. — Тужься, девочка, давай. Нина вцепилась в железную спинку кровати. За стеной что-то горело — дым тянулся под дверью серой полосой, едкий, химический, от подожжённых матрасов. Бунт начался 2 часа назад, когда Зуева в очередной раз сняла горячую воду в бараке, но Нина уже не думала о Зуевой. Она думала о синей крыше. — Ещё, — Света положила ладонь ей на живот. — Ещё давай. Нина зажмурилась. Боль пришла такая, что мир треснул посередине, а потом собрался заново — уже с детским плачем. Тонким, обиженным, будто котёнка вытащили из тёплого гнезда. — Мальчик, — сказала Света. — Подожди, не отпускай, ещё один. Ещё один. Нина засмеялась — губами,

Крик стоял такой, что даже конвоир за дверью отступил на шаг. Вера вцепилась в железные перила кровати и выталкивала из себя то единственное, что ещё принадлежало ей, — живое, горячее, своё. Лампа над головой мигала. Тюремный врач Зинаида Марковна стояла между её разведённых ног, и лицо у неё было такое, будто она принимает не роды, а посылку на почте. — Тужься, тужься, не ори. Вера тужилась. Потолок поплыл, стены качнулись, и в какой-то момент боль лопнула, как нарыв, и стало тихо. А потом — писк. Тонкий, слабый, похожий на мяуканье котёнка. — Девочка, — сказала Зинаида Марковна и унесла свёрток за ширму. Вера ждала. Минуту, пять, двадцать. Хотела встать — не пустили. Хотела крикнуть — горло пересохло. Заснула. А утром Зинаида Марковна пришла в палату одна, села на край койки и сказала голосом, каким объявляют задержку рейса: — Не дожила до утра. Сердце. Бывает у недоношенных. И ушла. Вера не кричала. Не билась головой о стену. Она повернулась к стене и три года пролежала так — лицом

Охранник уже взял женщину за локоть — вежливо, но крепко, направляя к выходу. Она не сопротивлялась. Просто стояла, прижимая к себе двоих детей: одна вцепилась в подол куртки, вторая спала на руках, свесив голову. Мокрая одежда, раздутый пакет вместо сумки, и на скуле — лиловый отёк, уходящий к виску. — Женщина, приёмный покой — не ночлежка, — дежурный терапевт Лосев, не поднимая глаз от монитора, ткнул ручкой в сторону двери. — Без полиса, без направления, без экстренных показаний. Вызывайте скорую по месту жительства. — У неё судороги, — женщина говорила тихо, но отчётливо. — У младшей. Ночные. Они начинаются без предупреждения, и если не… — Сейчас приступа нет? — Нет. — Ну вот. Если начнётся — вызовете скорую. Родион Бельский выходил из операционного блока после 7-часовой смены. Галлюцинации от усталости ещё не начались, но ноги уже несли его мимо всего — мимо сестринского поста, мимо кофейного автомата, мимо гардероба — к машине, к дивану, к тишине. Он почти прошёл приёмный покой,

— Гвоздики белые, розы, хризантемы! Кому букет, кому венок! Лида кричала это каждое утро у кованых ворот городского морга, и голос её, поставленный не театром, а четырьмя годами в мордовской колонии, разносился до самой автобусной остановки. Бабки с остановки крестились — не на покойников, а на Лиду: худая, коротко стриженная, в мужской куртке поверх вязаной кофты, она выглядела так, будто сама только что встала из гроба и теперь продаёт цветы по привычке. Ей было тридцать два. По паспорту. По глазам — лет на пятнадцать больше. Цветочный бизнес принадлежал тёте Зине, дальней родственнице, которая взяла Лиду к себе после освобождения не из жалости, а потому что продавщица на точке у морга запила и ушла в загул. Тётя Зина рассуждала практично: Лидка не пьёт, не ворует, а что сидела — так у морга клиентура не привередливая. «Там и живых-то мало кто замечает, не то что твою биографию», — сказала она, вручая Лиде фартук и секатор. Лида и не привередничала. Вставала в пять, ехала на оптовую

Замок щёлкнул, и Вера вышла за ворота колонии с полиэтиленовым пакетом в руке. В пакете — паспорт, справка об освобождении, две тысячи рублей и зарядка от телефона, которого давно не было. Декабрьский ветер ударил в лицо, и она зажмурилась — не от холода, а от пространства. Три года четыре месяца она видела небо только в прямоугольнике двора. На остановке никто не ждал. Вера и не рассчитывала. Мать умерла на второй год срока, сожитель, которого она полоснула кухонным ножом по предплечью, когда он в очередной раз швырнул её головой о холодильник, давно уехал в Краснодар. Подруги рассосались, как сахар в кипятке. Она села в автобус до города и стала смотреть в окно на серые поля Владимирской области, и единственная мысль, которая крутилась в голове, была совсем не о свободе. Она думала: где сегодня ночевать. Агентство «Милосердие-Плюс» располагалось в подвале жилого дома на улице Ленина — как и всё в маленьких городах, где улица Ленина одновременно центр, окраина и единственное место, ку

Артём положил телефон на стол экраном вниз и посмотрел на Дину. Она красила ногти, сидя на диване с поджатыми ногами, и не подняла головы. — Мать опять звонила, — сказал он. — И что? — Говорит, одышка. Опять скорая приезжала. Дина подула на ногти и наконец посмотрела на него. — Артём, мы это уже обсуждали. Она в двушке на Шаболовке одна. Мы в однушке в Бутово вчетвером. Ребёнку негде делать уроки. Это ненормально. Он промолчал. Дина была права — как всегда. Она была права, когда говорила, что мать симулирует, чтобы удержать квартиру. Была права, когда говорила, что двухлетняя Настя спит в кладовке. Была права, когда нашла на Авито объявление и ткнула ему телефон в лицо со словами: «Смотри. Вологодская область. Изба. 3000 в месяц. Вот и решение». Артём тогда прочитал объявление. Фотографии: покосившийся забор, бревенчатый дом, огород, заросший бурьяном. Хозяин — некий Егор Ладейников, номер телефона, без отзывов. — Ты серьёзно? — спросил он. — А ты серьёзно собираешься ещё 10 лет жить в

«Ты мне не дочь. Уезжай». Дверь хлопнула так, что с козырька посыпалась старая краска. Варя стояла на крыльце родного дома с полиэтиленовым пакетом в руках — всё, что у неё осталось после 3 лет колонии. В пакете лежали документы, зубная щётка, свитер и 4 тысячи рублей. Мать даже не спросила, как она добралась. Не предложила чаю. Посмотрела, как на бродячую собаку, — и захлопнула. Варя простояла на крыльце минут 5. Ждала, что дверь откроется снова. Что мать выглянет, скажет: «Ладно, заходи, дура». Не открылась. За окном мелькнула тень — Зинаида задёрнула занавеску. Вот тебе и «спасибо». Вот тебе и «доченька, ты нас спасла». 3 года Варя просыпалась в 6 утра по сигналу, стирала чужое бельё в прачечной, терпела окрики контролёрш — и всё это время верила, что мать ждёт. Что мать поняла. Что мать изменилась. Мать не изменилась. Варя спустилась с крыльца, прошла мимо покосившегося забора, мимо соседского двора, где на месте сгоревшего сарая стоял новый, из жёлтого профнастила, и пошла к автоб