КИТ: Музыка и Слово 🐳

Иногда я думаю, что самое страшное на войне — это не грохот. Грохот оглушает, он заполняет собой все, он даже дает какую-то грубую защиту, потому что в его громе не слышно собственных мыслей. Нет, самое страшное — это тишина, которая наступает в телефонной трубке. Не та мирная, деревенская тишина, а густая, тяжелая, мертвая. Провал в ничто. Именно в эту тишину вслушивалась каждый день, каждый час девушка по имени Анна. Аня Юрьева. Связистка 83-й бригады морской пехоты. Она попала в бригаду в 1942-м, почти случайно, или, может, так была проложена ее судьба. Не в медсанбат, не в полевую кухню — именно на линию связи. Ей выдали катушку с кабелем, тяжелый, в брезентовой оплетке, набор зажимов, нож и телефонный аппарат. «Твоя задача — чтобы этот черный ящик говорил, — сказал ей пожилой связист дядя Коля, которого все звали Сова. — Если он молчит, мы все немые и глухие. Понимаешь? Глухие». Аня понимала. Она быстро научилась различать сотни оттенков шума в линии. Вот легкий треск — это гд

Он всегда боялся опоздать. Торопился жить, торопился сказать, боялся, что не успеет. И как будто знал, что времени у него в обрез. Лето 1987 года. Глухая карельская деревня, отрезанная от мира водой. Сюда, на полуостров, съемочная группа фильма «Холодное лето пятьдесят третьего…» привезла его, Анатолия Папанова, чтобы снять последние сцены. Он играл Копалыча, бывшего зэка, «врага народа», доживающего свои дни в ссылке. Роль, которую он искал всю жизнь. Он был измотан — сердце пошаливало, давила жара, но от съемок не отлынивал. Закончив работу, он отказался от предложения режиссера остаться отдохнуть в тишине. «Нет-нет-нет! Я обязан туда вырваться», — торопился он в Москву. Через месяц начинались занятия у его курса в ГИТИСе, и он, как отец, беспокоился о своих студентах, о том, чтобы «пробить им общежитие… Чтобы ребятам нормально жилось!». 4 августа он уехал со съемочной площадки. Через день его не стало. 5 августа 1987 года Анатолий Дмитриевич Папанов умер дома в Москве от сердечног

Перед вами не просто рассказ о создании фильма. Это хроника одного из самых сложных, изнурительных, но в итоге триумфальных «браков по расчету» в советском кино. Брака между режиссером, одержимым идеей жизненной правды, и звездой, готовой на все ради этой правды, но отчаянно ей сопротивлявшейся. Все началось с личной просьбы. После выворачивающей душу роли в фильме «Трясина», где Нонна Мордюкова играла мать, прячущую сына-дезертира, актриса была эмоционально истощена. Она позвонила знакомому сценаристу Виктору Мережко и сказала: «Витя, ну ты меня так доканал. Ну напиши ты что-нибудь веселенькое». Ей нужна была отдушина. Мережко, взяв за основу историю своей собственной тещи, очень быстро написал историю про «хорошую сельскую тетку», которая приезжает в город к своей дочери. Мордюкова прочла сценарий за ночь и в два часа ночи перезвонила автору в полном восторге: «Витька, это для меня». Оставался последний шаг — найти режиссера. И тут Мордюкова, уже опытная и влиятельная актриса, прояв

Представьте себе: 22 июня 1941 года, западная граница Советского Союза. Уже несколько часов как идет война. В полку царит неразбериха, над аэродромом то и дело проносятся немецкие самолеты. И среди этого хаоса один молодой летчик, лейтенант Покрышкин, не метался и не ждал приказов. Он сидел на корточках возле своего МиГ-3 и что-то быстро, с карандашом в руках, чертил прямо на пыльной земле. Подбежавшие техники увидели схему — расположение зенитных точек противника, предположительные маршруты выхода из атаки. Это было его первое «боевое донесение», но не на бумаге, а на песке. Так началась война для человека, который навсегда изменит лицо воздушного боя не столько пулеметными очередями, сколько силой мысли. Откуда взялась эта привычка — все просчитывать, превращать хаос в систему? Чтобы понять это, нужно заглянуть далеко за пределы войны, в суровую новосибирскую юность, где все началось с мечты, которая казалась абсолютно несбыточной. Саша Покрышкин родился в 1913 году в городе, котор

Бывают слова, которые живут дольше, чем их авторы. Бывают надписи, которые оказываются прочнее бетона и мрамора. Фраза «Цой жив» — из их числа. Но что мы на самом деле знаем о ней? Чаще всего рассказ укладывается в несколько строчек: Арбат, стена, трагический август девяностого, чья-то рука, выведшая углем или краской эти два слова как отпор отчаянию. История заканчивается, едва успев начаться. Но так ли это? Мне кажется, настоящее ее начало лежит гораздо глубже, а конец не наступит никогда. Это история не столько о фанатах и мемориале, сколько о странном, необъяснимом явлении: как коллективное чувство целого поколения нашло для себя всего два слога, чтобы не сломаться. Чтобы понять, почему эти слова ударили так точно, нужно на минуту забыть про Арбат и представить себе то чувство, которое витало в воздухе к концу лета 1990 года. Цой был не просто музыкантом. Он был сейсмографом, уловившим глухой подземный гул грядущих перемен еще в середине восьмидесятых. Его ранние песни — не про

Когда мы вспоминаем её, перед глазами встают образы невиданной красоты. Даша из «Хождения по мукам», такая чистая и светлая, с глазами, в которых отражается трагедия целой страны. Констанция из «Трех мушкетеров», ставшая для миллионов идеалом верности и благородства. Кажется, судьба сама выбрала эту женщину, чтобы подарить эпохе её самое прекрасное лицо. Но что, если вся эта известность была лишь блестящей оберткой, под которой скрывалась совсем другая история? История не о подарках судьбы, а об упрямом, порой мучительном отстаивании своего места под солнцем. В биографиях звёзд часто пишут, что они были рождены для сцены. В случае с Ириной Алфёровой это не метафора. Она буквально отвоевала своё право на жизнь. Её родители, прошедшие войну юристы Иван Кузьмич и Ксения Архиповна, не планировали второго ребенка — не справятся. Когда мать уже готовилась к операции в больнице, отец, находившийся в командировке в глухой деревне, увидел девочек-погодок и осознал, что у него тоже могут быть

Представьте себе Москву в конце зимы 1968 года. Город закован в лед, температура не поднимается выше двадцати семи градусов мороза, а на Чистых прудах толпятся люди в новогодних костюмах. Это не карнавал отчаянных оптимистов — это съемочная группа фильма «Зигзаг удачи» пытается дожать материал до того, как растает снег и окончательно испарится праздничное настроение. Эльдар Рязанов нервно курит в сторонке. Он недоволен всем: стучащими зубами актерами, неумолимым временем, а больше всего — странным чувством, что все идет не так, как задумывалось. Как будто сама удача, о которой картина, отвернулась от процесса ее создания. Эту съемочную историю мало кто любит вспоминать, и сам режиссер в своих мемуарах почти обошёл её молчанием. Но именно в этом ледяном хаосе, среди отказов, ссор и импровизаций, рождалась одна из самых неоднозначных и позже — культовых — комедий советского кино. Всё началось с успеха, который, как это часто бывает, стал ловушкой. После триумфа «Берегись автомобиля» т

Если вы росли или просто жили в эпоху, когда телевизор был центром дома, а кинопоказы по нему — событием недели, то вы прекрасно знаете это чувство. Черно-белый или уже цветной экран мерцает, идут титры, и вдруг среди знакомых фамилий мелькает одна — Крамаров. И что-то внутри щелкает: все, можно расслабиться, хороший вечер гарантирован. Сразу появляется предвкушение, легкая улыбка. Еще не началось действие, а ты уже почти уверен — сейчас будет смешно. Смешно по-доброму, по-умному, так, что через тридцать лет будешь цитировать фразы, даже не задумываясь, откуда они взялись. Откуда же взялась эта почти магическая формула — Крамаров в титрах равно успех картины? Какие нити сплелись, чтобы этот человек, с непростой-то судьбой, стал живым талисманом советской комедии? Давайте разбираться не торопясь. Все начиналось, как и положено настоящей драме, вовсе не со смеха. Представьте Москву тридцатых годов. Мальчик из вполне благополучной интеллигентной семьи: отец — известный адвокат, мать —

Говорят, настоящие истории не имеют начала и конца, они просто живут. Плывут, подобно воде в реке — то спокойно, то преодолевая пороги, но всегда несясь куда-то. Вот так и жизнь Владимира Ухина. Где её искать, отправную точку? В Омске, 1930 года, где родился сын профессора и будущий студент сельхозинститута? А может, в том решительном щелчке в душе на третьем курсе, когда он понял, что не выдержит ещё одного дня среди учебников по агрономии? Или отправной точкой стал момент, когда он, приехав в Москву и пройдя сквозь сито жестокого конкурса, впервые услышал тишину перед включённой телекамерой?  Этот конкурс — отдельная история. Пятьдесят человек на два места, шанс почти призрачный. Но он прошёл. А потом был ещё один, не менее важный отбор, о котором мало кто знал. Коллеги, опытные дикторы, смотрели на новичков оценивающе. Анна Шатилова, например, отметила тогда, что у Ухина от волнения дрожат колени. Для строгих новостных выпусков такой диктор не годился. Его путь, казалось бы, долж

Вспомните самый тихий момент в вашей жизни. Может, это было раннее утро, когда весь город ещё спит, или глубокая ночь в загородном доме, когда слышно, как потрескивает остывающая печь. Теперь умножьте эту тишину на тысячи километров леса, на высокие горные хребты, на полное отсутствие дорог и соседей. Это не метафора, а ежедневная реальность одной женщины, Агафьи Карповны Лыковой. Её история известна многим, но я хочу поговорить не о сенсации, не о «таежном отшельнике», как её часто называют журналисты. Мне интереснее другое – её голос. Тот самый, который она сумела сохранить и донести до нас, людей из совершенно иного измерения. И донесла она его самым древним и самым хрупким способом – через письма. Не электронные, не смс, а те, что писались на обрывках бумаги, на обороте старых календарей, а то и на бересте, сажей, разведённой в воде. Каждая такая строчка – это не просто просьба о соли или спичках. Это уникальный документ, крик души, запертой в величественной и безжалостной тюрьме