Мирослава Крафт | Рассказы

Таблица открылась в восемь утра, как всегда. Светлана Борисовна поставила кружку на стол — чай, не кофе, кофе давление — и привычным движением потянулась к мыши. Смета на благоустройство Северного района, третий квартал. Двести восемьдесят страниц. Она уже прошла сто сорок семь. На сто сорок восьмой она остановилась. Строка 214. «Аренда спецтехники, подрядчик ООО "СтройГрупп"». Восемьсот сорок тысяч рублей. Светлана открыла вторую вкладку, нашла договор, сверила даты. Техника арендовалась с первого по тридцатое июня. Но в июне в Северном районе не было ни одного объекта. Объекты начались в августе. Она проверила ещё раз. Потом ещё. В коридоре хлопнула дверь. Кто-то прошёл к кулеру, налил воды, ушёл обратно. Светлана посмотрела на строку 214. Потом взяла ручку и записала на бумажном листочке: «СтройГрупп — июнь — нет объектов». Подчеркнула. Она работала в администрации четыре месяца и две недели. Её взяли в марте, после того как Надежда Петровна ушла на пенсию. Светлане было сорок три,

Галина Петровна поставила кружку на стол и посмотрела на бумагу. Социальный работник — молодая, в синей форменной жилетке с логотипом фонда — ждала с ручкой наготове. — Подпись вот здесь, — сказала она. — И вот здесь, внизу. За стеной, в комнате, Костя слушал что-то в наушниках. Галина слышала тонкий писк, просачивавшийся сквозь дверь. В девять вечера он всегда слушал музыку. Она взяла ручку. Поставила подпись. — Отлично, — сказала девушка и убрала бумагу в папку. — В следующем квартале ничего не изменится. Выплата та же. Галина кивнула. Выплата та же. Тысяча двести рублей в месяц. Четыре года подряд. Косте было три года, когда врач объяснил им с Андреем, что это навсегда. Не «посмотрим», не «может, перерастёт» — навсегда. Детский церебральный паралич, тяжёлая форма, прогнозы такие-то. Андрей смотрел на чайник, пока врач говорил. Потом встал и сказал, что выйдет покурить. Вышел в сентябре того года и не вернулся. Прислал потом какие-то деньги через банк — дважды. На третий раз перевод

Геннадий Сергеевич Лапин пришёл в центр занятости во вторник, потому что в понедельник не смог. В понедельник он сидел в машине на парковке у торгового центра сорок минут, смотрел на стеклянные двери, через которые входили и выходили люди, и в какой-то момент просто поехал домой. Съел холодные макароны, которые Надя оставила в кастрюле на плите, лёг на диван и слушал, как за стеной капает кран, который он обещал починить ещё в сентябре. Во вторник он всё-таки вошёл. Очередь была живая — человек двенадцать. Пластиковые стулья вдоль стены, электронное табло с номерами, запах дешёвого кофе из автомата в углу. Геннадий взял талончик и сел между женщиной в спортивном костюме, которая листала телефон, и пожилым мужчиной в пиджаке — тот держал на коленях папку с документами и смотрел в никуда. Геннадий подумал, что, наверное, похож на него. Потом подумал, что нет. Потом перестал думать. Его номер назвали через сорок минут. Инспектор была молодая, лет двадцати восьми, с гладкими волосами, собр

Антон Сергеевич набрал это в половине одиннадцатого вечера, когда дети уже спали, а жена смотрела что-то на планшете за стеной. «Ребята, я просмотрел новый учебник. Честно — не понимаю, как по нему работать. Глава про девяносто третий год — полстраницы. Зато про Куликовскую битву теперь шесть. Это не история, это что-то другое.» Отправил. Поставил телефон на зарядку. Лёг спать. Утром в чате было двадцать три непрочитанных сообщения. Он решил, что коллеги поддержали разговор — бывало такое, особенно Наташа из параллели любила порассуждать про методику. Открыл за завтраком. Двадцать два сообщения были про расписание на пятницу. Одно — от Димы Краснова, физкультурника: «Антон, ты чего, серьёзно?» Больше ничего. Антон Сергеевич закрыл телефон и допил чай. Дима Краснов работал в школе третий год. Они не были друзьями — просто здоровались, иногда пересекались на педсоветах. Антон не понял, что именно имел в виду Дима: что серьёзно про учебник, или что серьёзно написал в чат. На первом уроке

Игорь Семёнович Малахов поднял трубку на третьем звонке. — Нам нужно встретиться, — сказал Денис Аркадьевич, главный врач. — Сегодня. В шестнадцать. Игорь уже оперировал с семи утра. Стоял над открытым животом, думал о спайках, о том, что петля подвздошной кишки лежит чуть косо. Трубку держал плечом. — Хорошо, — сказал он. Больше ничего. Денис Аркадьевич уже отключился. Малахову было пятьдесят один год. Хирург первой категории, двадцать два года в профессии. Из них последние восемь — в этой клинике, «Медицина Плюс», на Садовой, четыре операционных стола, шесть хирургов, парковка для персонала с шлагбаумом. Он пришёл сюда из городской больницы, где платили двадцать восемь тысяч и где инструменты иногда приносили завёрнутыми в газету. Здесь было иначе. Здесь он зарабатывал двести сорок в месяц. Здесь был ламинарный поток над операционным столом и немецкие зажимы. Здесь его называли по имени-отчеству даже санитарки. Пациентку звали Валентина Эдуардовна Стрельцова. Сорок четыре года, менед

Классный руководитель Светлана Романовна заметила это в сентябре, когда собирала справки на бесплатное питание. — Соня, принеси от опекуна подпись. Вот тут, в нижней строчке. Соня взяла бланк, сложила его вчетверо и убрала в карман куртки. Не в рюкзак — в карман. — Принесу, — сказала она. Через три дня Светлана Романовна спросила снова. Соня сказала, что бабушка болеет. Через неделю — что забыла. Светлана Романовна внесла в список всех, кроме Сони, и больше не спрашивала. Соня ела за свои. Своих было рублей по триста в день — бабушка давала с пенсии, сколько могла. Бабушку звали Зинаида Петровна, ей было семьдесят один, и она ни разу в жизни не ходила в орган опеки. Не потому что не любила внучку. Потому что туда надо было ехать через весь город на двух автобусах, и там нужны были какие-то документы, и ещё потому что когда дочь лишили прав — пять лет назад, когда Соне было девять, — соседка Нина сказала: «Зин, да ладно, живёт с тобой и живёт, зачем оформлять, только нервы трепать». Зин

— Сергей Николаевич, вам нужно отдохнуть, — сказал Баринов и положил руку на стол так, будто это был жест дружеский. — Вы столько работаете. Возьмите две недели. Волков посмотрел на редактора. Потом — на стену за его спиной, где висел портрет губернатора области в рамке под стеклом. — Материал выйдет? — спросил Волков. — Материал требует доработки, — сказал Баринов. — Серьёзной доработки. Они оба знали, что материал не потребует ничего. Волкову было сорок один год. Он работал в «Городском вестнике» двенадцать лет — с тех пор, как газету ещё можно было назвать газетой. Сначала писал про культуру, потом про городское хозяйство, потом стало не важно про что, потому что всё равно резали или переставляли слова местами, пока смысл не вытекал. Зарплата была тридцать восемь тысяч. Жена Наташа работала бухгалтером в детской поликлинике — двадцать девять. Дочке Маше в мае исполнялось семь, и она пошла в первый класс в сто двенадцатую школу на Садовой. Именно рядом со сто двенадцатой школой на Са

В понедельник утром Колесников пришёл в спортзал на сорок минут раньше детей и обнаружил на двери объявление. Белый лист А4, напечатанный крупным шрифтом: «Секция общефизической подготовки. Стоимость: 2 400 рублей в месяц. Запись в кабинете 214». Снизу — логотип школы, новый, с синей рамочкой. Раньше логотипа не было. Колесников постоял, прочитал ещё раз. Потом снял объявление и занёс его к завучу Ларисе Ивановне. — Это ошибка, — сказал он. Лариса Ивановна подняла глаза от монитора. — Нет, Андрей Петрович. Не ошибка. Ему было пятьдесят один год. Мастер спорта по борьбе, бывший тренер сборной области, потом развод, потом переезд в этот город, где у брата была однушка. Одиннадцать лет назад директор школы — не нынешний, старый — попросил его вести кружок. «Денег нет совсем, но дети есть». Колесников согласился. Он тогда работал охранником в торговом центре посменно, и в свободные дни ему было некуда себя деть. Группа выросла до двадцати трёх человек. Дважды в неделю — вторник и пятница,

Андрей Костин, восемнадцать лет, специальность «Информационные системы», первый курс. В личном деле — детский дом № 4 города Энгельса, выпуск июня, характеристика «социально адаптирован», подпись директора Прохоровой, круглая синяя печать. В кармане куртки — два печатных листа. Один он уже показывал трижды. — Справка о составе семьи, — сказала Валентина Степановна, не отрывая взгляда от экрана. — Без неё не заселю. — У меня нет семьи. — Молодой человек, я не спрашиваю, есть ли у вас семья. Я говорю, какой документ нужен для заселения в общежитие. Андрей положил на стойку бумагу с печатью детского дома. Валентина Степановна посмотрела на неё так, как смотрят на чужой зонт, оставленный в прихожей. — Это не то. Общежитие колледжа стояло во дворе, отдельный корпус, пять этажей, крашеный жёлтым поверх серого. Андрей знал о нём с апреля — с того дня, когда пришло письмо о зачислении. Он перечитал его четыре раза, потому что в нём было написано: «иногородним студентам из числа детей-сирот пре