Enes Cinpolat

Октябрьский вечер накрыл Москву серой пеленой дождя. Капли стучали по окнам квартиры на Кутузовском проспекте, словно пытаясь достучаться до замерзших сердец её обитателей. Анна стояла у плиты, механически помешивая суп, взгляд её был устремлён в никуда. За спиной она чувствовала присутствие свекрови Людмилы Петровны, которая сидела за кухонным столом и демонстративно листала журнал, время от времени бросая недовольные взгляды на невестку. — Опять пересолила, — произнесла Людмила Петровна, даже не попробовав блюдо. — Мой Алёша привык к другому вкусу. Я всегда готовила ему с любовью, а ты... Анна сжала половник так сильно, что побелели костяшки пальцев. Три года. Три долгих года она терпела эти уколы, эти постоянные сравнения, это вечное недовольство. Три года пыталась угодить женщине, для которой никто не был достоин её единственного сына. — Людмила Петровна, я готовлю так, как нравится Алексею, — тихо ответила Анна, стараясь сохранить спокойствие. — Он никогда не жаловался. — Кон

Иван сидел в окопе и смотрел на кусок бумаги в своих грязных, дрожащих руках. Бумага была жёлтая, помятая, и на ней уже были пятна крови — не его крови, а крови его товарища Петра, который лежал теперь три метра от него, неподвижный и холодный. Иван был молод, ему было только девятнадцать лет, но его глаза были глазами старого человека, человека, который видел слишком много смерти. Вокруг него раздавались звуки ада. Артиллерийский обстрел не переставал ни на минуту. Земля дрожала от каждого взрыва. Дым и пыль висели в воздухе, превращая день в ночь. Через окопы проходили немецкие танки, оставляя за собой трупы и руины. Сталинград был больше не городом. Это было кладбище, бесконечное кладбище, где каждый день падали тысячи людей, и каждый день приходили новые люди, чтобы занять их место. Иван родился в деревне Малая Березовка, в ста километрах от Волги. Его отец был плотником, его мать была ткачихой. У них была маленькая усадьба с огородом, где они выращивали картошку и помидоры. У Ив

... Потом мальчик спас мне жизнь Марина торопилась на работу, как обычно. Было семь утра, и в булочной "У причала" уже было полно людей, спешащих купить свежий хлеб и кофе перед работой. Марина была владелицей этого маленького магазина уже пятнадцать лет. Она знала каждого постоянного клиента по имени, знала их предпочтения, их истории. Но сегодня утро казалось как обычно, суетливым и беспорядочным. Марина вышла из задней комнаты с подносом свежего хлеба. Её волосы, ранее русые, теперь были покрыты сединой. Морщины на её лице рассказывали историю пятидесяти четырёх лет трудной жизни. Её муж умер от инфаркта десять лет назад, оставив её с кредитом на булочную и горсткой надежды. Но Марина была сильной женщиной, и она преодолела эти трудности. Около девяти утра, когда толпа утренних покупателей начала рассеиваться, в магазин вошёл мальчик. Ему было примерно десять лет, может быть, чуть младше. Он был худой, его одежда была грязной и порванной, его волосы были спутанными. На его лице б

Наталья стояла на кухне и смотрела на мужа. Слова, которые он только что произнёс, эхом отдавались в голове: «Ты копишь деньги на семью, я знаю. Но чья это семья — моя или твоя?» Она молчала. Не знала, что ответить. Потому что вопрос был справедливым. И ответ на него был не тем, который хотел услышать Роман, её муж. Они были женаты семь лет. Жили вместе, работали оба, копили деньги. У них была общая цель — купить квартиру побольше. Но деньги копились медленно. Роман зарабатывал хорошо, но тратил много. На машину, на гаджеты, на хобби. Наталья зарабатывала меньше, но откладывала каждую копейку. За семь лет накопила два миллиона. Роман — триста тысяч. И вот теперь он стоял перед ней и задавал этот вопрос. Чья семья? Его или её? Началось всё месяц назад. Мать Натальи заболела. Серьёзно. Нужна была операция. Дорогая. Восемьсот тысяч рублей. У матери таких денег не было. У брата Натальи тоже. Единственная надежда была на Наталью. Она пришла к Роману вечером и сказала: — Рома, маме нужна опе

Дарья проснулась от звука на кухне. Металлический лязг кастрюль, шипение на плите, чьи-то шаги. Она посмотрела на часы — шесть утра. Суббота. Рядом спал Денис, её муж. Они поженились три месяца назад, жили в маленькой двухкомнатной квартире, радовались молодой семейной жизни. Радовались до вчерашнего дня. Вчера приехала Лидия Васильевна, мать Дениса. С двумя огромными чемоданами. И объявила, что переезжает к ним жить. — Что случилось? — сонно пробормотал Денис. — Твоя мама на кухне. — Который час? — Шесть. Денис застонал и натянул одеяло на голову. Дарья встала, накинула халат и вышла на кухню. Лидия Васильевна стояла у плиты и что-то жарила. На столе был накрыт завтрак на троих. — Доброе утро, Дарья, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Я приготовила завтрак. Садись. — Лидия Васильевна, ещё рано. Мы обычно в девять встаём по выходным. — Рано вставать — полезно. Раньше встанешь — больше успеешь. Садись, пока не остыло. Дарья села за стол. Перед ней была тарелка с яичницей и салом. Он

Алексей сидел в машине и смотрел на телефон. Звонок от матери оборвался пять минут назад, но он всё ещё не мог прийти в себя. Её слова эхом отдавались в голове: «Алёша, я написала завещание. Но пока никому его не покажу. Ты узнаешь, что там, когда меня не станет». Почему она так сказала? Что она имела в виду? И главное — почему не хочет показывать завещание сейчас? Алексею было сорок лет. У него была жена Ольга, двое детей, неплохая работа инженером. Жили в однокомнатной квартире впятером — тесно, но ничего. Откладывали на большую квартиру, но денег всё время не хватало. То машину пришлось чинить, то дети заболели, то ещё что-то. А его мать, Вера Петровна, жила одна в трёхкомнатной квартире в центре города. Отец умер десять лет назад, оставив эту квартиру матери. Квартира стоила сейчас минимум двадцать миллионов. На эти деньги можно было бы решить все проблемы. Алексей всегда думал, что квартира достанется ему. Он единственный сын. У матери больше никого нет. Логично, что она оставит в

Нина Фёдоровна сидела за кухонным столом и смотрела на документы, которые принёс ей сын. Бумаги лежали перед ней аккуратной стопкой, ручка — рядом. Всё, что от неё требовалось, — поставить подпись. Одну подпись. И тогда квартира, в которой она прожила сорок лет, перейдёт к Игорю. Её единственному сыну. — Мам, ну что ты сидишь? — голос Игоря был раздражённым. — Давай подписывай. Нам ещё к нотариусу ехать. Нина Фёдоровна посмотрела на сына. Ему было сорок два года. Крупный мужчина, в дорогом костюме, с часами, которые стоили, наверное, как её годовая пенсия. Успешный. Так он сам о себе говорил. У него свой бизнес, большая квартира в центре, машина. Всё есть. И вот теперь он хотел её квартиру. Двухкомнатную, в старом доме на окраине. Которую она получила тридцать лет назад, когда работала на заводе. Квартиру, где она вырастила его, одна, без мужа, который ушёл, когда Игорю было три года. — Игорь, я не понимаю, зачем тебе моя квартира, — сказала она тихо. — У тебя же есть своя. Большая. —

Ольга сидела в кабинете нотариуса и смотрела на документ, который только что ей зачитали. Её руки дрожали, когда она перечитывала строки снова и снова. Это не могло быть правдой. Просто не могло. Её мать, Екатерина Павловна, умерла неделю назад. Рак забрал её быстро — всего полгода от диагноза до смерти. Ольга была рядом всё это время. Ухаживала за матерью, водила на процедуры, держала за руку, когда боль становилась невыносимой. Они были близки всю жизнь. Мать и дочь. Единственные друг у друга — отец умер, когда Ольге было пятнадцать, других детей у матери не было. Только Ольга. Единственная дочь. И вот теперь она сидела в этом кабинете и читала завещание, в котором не было её имени. Совсем. Словно она не существовала. — Я не понимаю, — наконец выдавила она, глядя на нотариуса. — Здесь нет моего имени. Это ошибка? Нотариус, пожилой мужчина в очках, покачал головой. — Нет, это не ошибка. Завещание составлено правильно, заверено должным образом. Екатерина Павловна была в здравом уме и ч

Валентина сидела за кухонным столом, перед ней лежала стопка документов. Её руки дрожали, когда она перелистывала пожелтевшие страницы. Игорь умер три недели назад — внезапно, от сердечного приступа. Ей было шестьдесят два года, и она думала, что знает всё о своём муже, с которым прожила сорок лет. Но эти бумаги говорили совсем другое. Дом, в котором она жила всю свою сознательную жизнь, дом, в котором родились её дети, дом, каждый уголок которого был пропитан воспоминаниями — этот дом был не их. Точнее, не её. По документам владельцем значилась какая-то Наталья Сергеевна Кравцова. Валентина смотрела на это имя и не могла понять, кто это. Откуда это имя? Почему Игорь никогда не говорил ей об этом? Она налила себе воды дрожащими руками и попыталась успокоиться. Надо думать. Надо разбираться. Но мысли путались, а сердце билось так сильно, что казалось, вырвется из груди. Похороны прошли три недели назад. Приехали дети — Олег из Москвы, Марина из Питера. Были родственники, друзья, коллеги