Советник Александр Абрамов

Я часто вспоминаю то время, когда действительно значительный человек заметно выделялся среди всех остальных. Голосом, посадкой головы, жестами. Это мог быть крупный начальник, известный артист, писатель. Сразу было видно, что этот человек при должности. Или у него высокое звание. Смотришь на него, и кажется, это именно он лично утверждает порядок мироздания между завтраком и обедом. Вот именно так, как на этом фото со Смоктуновским, мы еще совсем недавно смотрели на известных людей. Так, как будто от них исходило что-то по-настоящему важное, глубокое, сильное. Может, и правда, исходило. Иннокентий Смоктуновский, один из самых моих любимых советских артистов, ничего не делал специально, чтобы завоевывать зрителя, собирать вокруг себя фанатов. Просто снимался в кино. Был по-настоящему великим артистом. А что происходит сейчас? Такого добра, как современные звезды и кумиры, столько, что воздух уже слегка звенит от их важности. Умных много, говорливых ещё больше, уверенных вообще как во

Бывает утро, когда просыпаешься и понимаешь: настроения нет. Не просто грусть или усталость – а будто внутри что-то выключили. И вставать не хочется, и чай вроде не такой ароматный, и за окном серо, и даже привычные домашние дела кажутся непосильными. Знакомо? Не спешите ругать себя. Это не лень, не слабость и не возрастное «что-то не так». Это просто внутренняя погода. А погода, как известно, не подчиняется нашим «надо». Мы, женщины, привыкли быть опорой. Сначала для родителей, потом для детей, да и для мужа, что уж скрывать. Ну, и вообще для дома, для работы, для всех, кто рядом. Мы разучились просто быть. И вот, кажется, что тело и душа в один голос говорят: «отдохни», сама себе говоришь: «соберись». Но собрать-то нечего. Внутри – тишина. Пусто как-то. Начинаешь страдать от этого состояния. А ведь это нормально. Особенно в том возрасте, когда за плечами столько прожитых лет, столько отданного, что душе просто нужна пауза. Она не сломалась. Она просто что-то там накопила. Помните, к

Двадцать пять лет брака уложились в уютный, предсказуемый ритм: ужин, разговоры ни о чём и не очень важном, иногда сериал – фоном. Но в последние месяцы Лина «залипла» на турецком. Не из бунта, а из тихой тяги к красивому: там героини в безупречных костюмах, мужчины говорят о любви так, будто это закон физики, а паузы между словами тяжелы, как обещания. – Турецкая пауза у нас, понимаешь? Каждый раз, когда начинается сериал. Сначала молчал, – рассказывает Игорь, – потом заметил: Лина краснеет у экрана, вздыхает, пересказывает диалоги, будто они про нашу кухню. Листала фан-страницы, сохраняла кадры, шутила: «какие же они опасно привлекательные». В этот момент, когда она смотрит свой турецкий сериал, скажу слово – оно повиснет в воздухе. Вот так мы и замолчали. Каждый остался в своем мире, как в разных комнатах одной квартиры, где одинаково пусто. Я слушаю Игоря молча и мысленно встаю то на его сторону, то на сторону Лины. Лина ведь поначалу не видела в этих экранных героях угрозы. Для

«Я, вероятно, не должен рассказывать вам об этом, но…» – он ставит тяжёлую керамическую кружку на стол, дерево глухо отзывается под дном. За окном уже сгущаются ноябрьские сумерки, а в мастерской пахнет сосновой стружкой, льняным маслом и остывающим чаем с мятой. – Мне семьдесят три. Руки, видите, какие? Грубые, здесь – шрам, здесь мозоли. Огрубевшие руки. А всё ещё помнят, как касаться так, чтобы приласкать, согреть. Он рассказывает, а я слушаю и незаметно осматриваюсь. Верстак. Старый, наверное. Всё здесь заметно потёртое. На стене – фотография в простой деревянной рамке. Он заметил, что я присматриваюсь к ней: «Мы с ней, молодые». – Хороший снимок. Без сегодняшних улыбок на камеру, но с той тихой уверенностью, которая приходит, когда знаешь: человек рядом не сбежит, когда начнётся дождь. Снаружи ветер треплет оголённые ветки яблони. Крыша потрескивает. – Я не мастер слова. Я мастер дерева, железа, тишины. Но сегодня нужно сказать. Не для оправдания. Для памяти. Для тех, кто ещё ве

Я сижу перед экраном ноутбука. Пытаюсь набирать текст. И спотыкаюсь на первом же слове. Курсор мигает. «Он мигает, как метроном, отсчитывающий секунды, которые я уже у тебя украл, – проговариваю тихо вслух, как будто та, кому я пишу эти слова, слышит меня. – Видишь, я стираю «Дорогая» – слишком официально. Написать: «Лена»? Нет, вычёркиваю. Воздух в комнате какой-то странный. Слишком плотный, что ли? На столе остывает чай в в моей любимой, уже треснутой кружке, экран ноутбука отбрасывает синеватый свет на мои пальцы. Уже темнеет. Я пытаюсь объяснить. Самому себе – в первую очередь. А может, тебе. Каждый абзац рождается, умирает, перерождается. Я подбираю слова, как ключи к замку, которого уже нет. Я помню первый раз, когда я перестал бояться темноты. Мне было семь, лампочка в коридоре перегорела именно в тот вечер, когда родители уехали. Я сидел в комнате, прямо на линолеуме, обхватив колени, и ждал, что из коридора, вон из того угла, вылезет что-то пугающее, какой-нибудь монстр. Потом