неВЫДУМАННЫЕ истории

Конверт был белый, плотный, с логотипом банка в углу. Марина вытащила его из почтового ящика вместе с квитанцией за воду и рекламой стоматологии — «Улыбка без боли, рассрочка без переплат». Поднялась на четвёртый этаж, придерживая пакет с продуктами, открыла дверь ключом, который заедал уже третий месяц. Надо было поменять замок. Надо было много чего. Лёшка сидел на полу в коридоре и строил из конструктора что-то похожее на гараж. Или на крепость. Он всегда объяснял потом, когда закончит. — Мам, ты мне йогурт купила? — Купила. Руки мой. Она прошла на кухню, поставила пакет на стол, скинула куртку на спинку стула. Взяла конверт. Марине было тридцать четыре. Бухгалтер в строительной фирме, мать-одиночка, однокомнатная квартира в Балашихе. Всё, что у неё было, она заработала сама. Квартиру — по военной ипотеке от отца, которую дотянула после его смерти. Машину не завела — не на что. Лёшке шесть, через год в школу, и она уже откладывала на форму и рюкзак, потому что знала: если не отложить

Флакон духов лежал на пассажирском сиденье — перламутровая коробка с золотым тиснением. Оксана покосилась на неё, притормаживая на светофоре. Дорогие. Слишком дорогие для подарка сестре, которая забывает поздравить с днём рождения. Но Алёна показывала их в сторис, писала «мечта», ставила сердечки — и Оксана запомнила. Оксана всегда запоминала. Дни рождения коллег, размеры обуви племянников, что муж любит пироги с капустой — и не любит, когда она задерживается на работе. А ещё — тексты песен. Странная способность: услышит мелодию один раз, и строчки застревают в голове навсегда, даже если песня дурацкая, даже если слышала краем уха в такси. Бесполезный талант, зато свой, личный — никто в семье таким не обладал. Двор Алёниного дома был пуст — середина рабочего дня, апрель, солнце уже по-настоящему весеннее. Старые тополя выбросили серёжки, и они лежали на асфальте серо-зелёной кашей. Оксана поднялась на третий этаж, привычно обходя выбоину на второй ступеньке — Алёна жаловалась на неё тр

Чужой запах — вот что ударило первым. Не плохой, не хороший — просто чужой. Въевшийся в стены, в линолеум, в раму окна. Запах людей, которые здесь жили до них: их еды, их сигарет, их жизни. Сколько ни проветривай — он никуда не денется. Будет напоминать каждое утро: ты здесь гостья. Это не твой дом. Твой дом — за тысячу километров, в городе, который ты оставила. Лена стояла посреди пустой комнаты, смотрела на выцветшие обои и думала: вот оно. Вот так выглядит «начать с нуля». Съёмная двушка на Гидрострое, третий этаж, окна во двор. Хозяйка, отдавая ключи, сказала: «Уютненько здесь, обживётесь». Лена кивнула. Не было сил спорить. Три недели назад они ещё были в Харькове. Своя квартира, шесть лет жизни в родных стенах, Лёшины метки роста на дверном косяке — каждый год, начиная с двух. Соседка тётя Валя, которая присматривала за ним, когда надо. Дорога на работу — двадцать минут, каждый поворот знакомый. Всё знакомое. Всё своё. А потом — сборы за три дня. Что влезло в машину, то и взяли.

Тёма болтал без остановки — всю дорогу от садика до дома, пока Марина вела его за руку мимо гаражей, мимо школы с тёмными окнами, мимо ларька, где продавали шаурму и пахло жареным луком. — А Миша опять толкался, а Вера Павловна сказала, что он будет стоять в углу, а он не стоял, потому что заплакал, а каша была с комочками, я не люблю с комочками, мам, а почему каша с комочками? — Потому что плохо размешали, — ответила Марина на автомате. Ноябрьский вечер навалился рано — в пять уже темнело, и фонари горели жёлтым, усталым светом. Под ногами хрустела первая изморозь. Марина думала о том, что надо купить Тёме новые варежки, старые уже малы, и что завтра в клинике аудит документов, и что Костя опять задержится — у него «объект за городом». — А ещё я видел тётю! — сказал Тёма. — Угу, — кивнула Марина. — Она ждала папу утром у машины. Тётя красивая. У неё волосы вот такие, — Тёма показал рукой куда-то себе за спину. — Длинные. И пахнет вкусно. Марина замедлила шаг. — Какую тётю, Тём? — Не

Звонок застал Веру на лестничной клетке чужого дома — она только что закрыла показ, трёхкомнатная на Виноградной, с видом на море и капающим краном в ванной. Клиенты — молодая пара из Екатеринбурга — обещали подумать. Вера знала, что не купят: слишком долго смотрели на потолок, слишком тихо переглядывались. На экране высветилось «Свекровь». — Верочка, мы тут с Наташей подумали — приедем к вам отдохнуть. На пару дней буквально. Костя в курсе. Вера прислонилась к перилам. В подъезде пахло чьей-то едой и нагретым бетоном. — Когда? — Завтра к вечеру. Поезд в шесть утра, будем часов в семь. Вера закрыла глаза. Их квартира — двушка на Мамайке, пятый этаж. Спальня и гостиная с балконом. Сорок три квадратных метра. Она представила: четыре человека в этом пространстве, где и двоим иногда тесно. — Хорошо. Встретим. Вечером Костя сидел на кухне, ел арбуз из большой миски — сок стекал по подбородку, капал на футболку. — Ты знал, что они едут? — Мама звонила днём. Соскучилась. — И ты не спросил мен

Замок провернулся с третьего раза — личинку давно пора было менять, но руки не доходили. Егор толкнул дверь плечом, шагнул в прихожую, и квартира встретила его тем набором звуков, который за пятнадцать лет стал точнее любого приветствия: бормотание телевизора из комнаты Сони, стук ножа о разделочную доску на кухне, шипение чего-то на сковородке. Пахло жареным луком. — Руки мой, через пять минут ужин, — сказала Диана из кухни, не оборачиваясь. Егор повесил пуховик, стянул ботинки. В зеркале прихожей мелькнул мужик в очках — уставший, с красными от ветра щеками, с проседью на висках, которая за последний год перестала быть «лёгкой». Сорок один год, начальник отдела снабжения, завод «СамараПромСервис». Стабильная работа, стабильная зарплата, стабильная жизнь. Стабильная усталость. За ужином Диана говорила про ванную. Плитка пошла трещинами у самого пола, за унитазом подтекало, и если не сделать сейчас, зимой станет хуже. — Я посчитала. Плитка, работа, смеситель — тысяч сто двадцать миниму

Кондиционер у соседей сверху гудел третий час подряд — ровно, тупо, как старый холодильник. Полина давно перестала его замечать, но сегодня гул лез в уши, мешал сосредоточиться. Она сидела на полу в коридоре, разложив перед собой содержимое рюкзака, и перебирала снаряжение. Горелка. Баллон. Запасной баллон. Спички в герметичном пакете. Кружка. Ложка-вилка. Аптечка. Пластырь от мозолей — два рулона, хватит. Через двенадцать дней — Бзерпинский карниз. Первый поход после всего. Полина развернула спальник, проверила молнию. Молния заедала у горла — нужно натереть свечкой. Она записала в блокнот: «свечка, парафин», подчеркнула. Рядом лежал распечатанный маршрут: Красная Поляна — Медвежьи ворота — карниз — озеро Малое — озёра Дзитаку — возврат. Четыре ночёвки. Набор высоты тысяча пятьсот. Для неё — не подвиг, а привычка. Как горячий душ или чистые полы. Телефон зазвонил — незнакомый номер. Полина посмотрела на экран. Незнакомый номер. Не реклама, не робот: слишком поздно, девять вечера. Она

Бахилы всё время сползали. Никита поправлял их носком, потом рукой — и снова, как назло. Он запомнил эту мелкую, унизительную суету: не коридор и не стерильный запах, а то, как он, взрослый мужчина, стоит у двери и думает о бахилах, лишь бы не думать о том, зачем они сюда пришли. Полина сидела рядом, прямая, со сложенными на коленях руками, и листала на телефоне какие-то списки. Она всегда листала списки: продуктов, задач, анализов, вопросов к врачу. Списки были её способом справляться с миром: если записала — значит, контролируешь. Никита давно к этому привык и даже находил это трогательным, пока не касалось его лично. Сегодня касалось. — Ветровы? — позвала медсестра из-за двери. — Елена Викторовна ждёт. Кабинет Тарасовой выглядел так, как должен выглядеть кабинет дорогого репродуктолога: светло, стерильно, ни одной лишней бумаги. Белый стол, монитор, папка с результатами. На подоконнике — орхидея, бледно-розовая, ухоженная. Единственное живое в этом пространстве, если не считать само

Кофемашина снова сломалась. Лена Сотникова стояла перед ней с пустой кружкой и смотрела, как из носика капает что-то мутное, совсем не похожее на кофе. За спиной кто-то хмыкнул. — Она так с утра. Айтишники обещали посмотреть. Лена обернулась. Кирилл Астахов из отдела продаж. Высокий, седина на висках, пиджак без галстука. Она видела его на совещаниях, иногда пересекались по клиентам — он вёл крупных, она обычных. Здоровались, не больше. — Может, пнуть? — спросила Лена. — Можно. Но я бы предложил другой вариант. Через дорогу открылась кофейня, там варят нормальный. Составишь компанию? Она посмотрела на часы. Половина шестого, рабочий день почти кончился. Отчёт мог подождать до завтра. — Почему нет. На улице моросило. Конец октября в Самаре — это когда ещё не зима, но уже не осень. Что-то промежуточное, серое, без названия. В кофейне пахло корицей и свежей выпечкой. Кирилл заказал два американо, не спросив, что она будет. Лена не стала поправлять — она и правда пила американо. — Давно в

Детский шампунь пах клубникой. Искусственной, приторной — но Полина его обожала и требовала именно этот, с розовым единорогом на этикетке. Алёна выдавила на ладонь густую розовую массу и начала намыливать дочери голову. Полина сидела в ванне, болтала ногами в пене и рассказывала про Ксюшу из танцевального, которая «задаётся, потому что у неё папа на джипе». — А у нас папа на чём? — спросила Полина, задрав голову. — Глаза закрой, щипать будет. На маршрутке папа. — Это не считается. — Считается. Главное — доехать. Из комнаты донёсся голос Дмитрия — резкий, недовольный: — Алёна! Где пульт?! Она не ответила. Знала: пульт на журнальном столике, где всегда. Он просто хотел, чтобы она пришла и подала. — Алёна! — Занята! — крикнула она. — На столе посмотри! Тишина. Потом — демонстративно громкое хлопанье по подлокотнику дивана, шаги, снова тишина. Нашёл. Полина смотрела на маму снизу вверх, не закрывая глаз. — Мам, а почему папа всё время злой? Алёна замерла с руками в пене. — Он не злой. Уста