Топ Фактор

Одна бывшая рабыня переписала правила империи, где женщине отводили роль тени за занавесом. Хюрем Султан сделала невозможное: превратила гарем в кабинет власти — и Османскую державу. Чтобы понять масштаб её победы, нужно представить мир, в котором она оказалась. Османский гарем шестнадцатого века жил по негласному кодексу, выкованному поколениями: одна мать — один сын. Родив наследника, женщина уезжала с ним в отдалённую провинцию и там, вдали от столицы, ждала. Ждала, пока её сын либо взойдёт на трон, либо погибнет в борьбе за него. Эта система делала фавориток временными фигурами, не позволяя ни одной из них накопить достаточно влияния. Настоящей властью обладала только Валиде — мать правящего султана. Без этого титула женщина могла быть сколь угодно близка к падишаху, но оставалась политически бессильной. Хюрем выгрузили в порту вместе с партией леса и сушеной рыбы около 1520 года. От неё пахло трюмной водой, рвотой и немытым телом, а в рыжих, свалявшихся колтунах шевелились вши, ко

Страсбург, июль 1518-го. Фрау Троффеа выплеснула помои в сточную канаву, вытерла сальные руки о передник и, вместо того чтобы вернуться к мужу, шагнула в пыль. Она начала дергаться. Без музыки. В тишине, нарушаемой только жужжанием жирных зеленых мух. Это не длилось минуту или час. Это продолжалось, пока солнце не выжгло ей затылок. К ней подходили другие — не из солидарности, а потому что их собственные нервы лопнули, как перетянутые струны. Магистрат, вместо того чтобы запереть безумцев, нанял флейтистов. Деньги из городской казны пошли на то, чтобы загнать людей в гроб под ритмичный стук.. Эльзас в те годы принадлежал Священной Римской империи — лоскутному одеялу из княжеств, епископств и вольных городов. Страсбург был гнойником на теле империи. К лету 1518-го река Иль воняла так, что резало глаза — вода стояла низко, обнажив дно с дохлой рыбой и мусором. Зимой морозы полопали трубы в богатых домах, а весной зерно сгнило на корню. Цена на хлеб скакнула с пяти пфеннигов до двенадцати

Январь сорок третьего, минус тридцать. Солярка густеет в баках, металл обжигает руки даже через рукавицы. Под Ленинградом на буксирах, матерясь и срывая тросы, тащат в тыл захваченного «Тигра». Немецкая кошка воняет паленой резиной и чужой, сытой жизнью. Семидесятишестимиллиметровки его только царапают. Ставке плевать на причины, Ставке нужно, чтобы эта дрянь горела. Срочно.. Почему именно 152 миллиметра? Ответ прост до цинизма. Это калибр, при котором вопрос «пробьём или нет» теряет смысл. Снаряд весом сорок три килограмма при попадании в танк делает с ним то, что молоток делает с ёлочной игрушкой. Неважно, какая там броня. Физика удара такова, что экипаж внутри превращается в фарш от заброневого действия даже без пробития. Советская школа артиллерии всегда ставила на массу залпа. Не хирургическая точность, а гарантированное разрушение. Философия, выстраданная ещё в Первую мировую. Челябинский Кировский завод. Январь сорок третьего. Жозеф Яковлевич Котин получает задачу, от которой у

Представьте эту бронзовую дуру. Металл холодный, липкий, если трогать с утра. На боках — царапины и патина, въевшаяся в мелкие поры литья. Под брюхом разводят огонь, сажа коптит полированное брюхо. Из ноздрей валит жирный, сладковатый дым. И откуда-то изнутри доносится вой — звук, от которого сводит челюсти и начинает ныть зуб мудрости.. Так рождалась легенда, которая пережила тысячелетия. Сицилия, шестой век до нашей эры. Город Акрагант — тот самый, что греки называли жемчужиной западного Средиземноморья. Сегодня на его месте стоит итальянский Агридженто, а тогда здесь правил Фаларид. Местные говорили, что у него вечно потели ладони и воняло изо рта гнилым луком. Он захватил власть около 570 года — как раз когда цены на оливковое масло рухнули, а зерно подорожало втрое. Шестнадцать лет он держал город за глотку, выжимая налоги до последнего медяка.. Однажды к тирану явился афинский мастер по имени Перилай. Или Перилл — источники расходятся в написании, но сходятся в главном. Этот чело

В ночь на тридцатое подъездная дверь, у которой ещё с ноября была сломана доводка, перестала закрываться вовсе. Петли закисли, и щель в два пальца впускала внутрь сизый, пахнущий гарью воздух. Кошка, жившая под батареей на первом этаже, исчезла ещё днем. Началась зима 78-го. Двадцать восьмого в Москве под ногами чавкала бурая каша.. Термометры показывали около нуля, местами плюс один.. В переполненных «Икарусах» пахло мокрой шерстью и перегаром. Люди висели на поручнях, потные, злые, думали не о высоком, а о том, где достать майонез в стеклянных банках и почему левый сапог, купленный у спекулянтов на Рижской, начал протекать на сгибе. Никто не знал, что через шесть часов этот мокрый сапог станет каменным, а лужи превратятся в капканы. К утру тридцатого Москва проснулась, и мир стал стеклянным. Минус тридцать четыре.. Воздух стал другим — он не просто холодил, он обжигал. Вдох царапал горло, выдох превращался в облако инея, оседавшего на воротниках и ресницах. Слизистая в носу слипалась

Пока вы смотрите на карту и видите белое стерильное пятно, там, внизу, от холода лопается эмаль на зубах. Подо льдом лежат триллионы, а над головой — идеальный коридор для ядерных боеголовок. Лететь недалеко.. Арктика перестает быть географией — и становится властью. Сравнительный анализ спутниковых снимков арктического побережья России демонстрирует не только отступление льда, но и стремительную милитаризацию. Там, где двадцать лет назад гнили скелеты бараков и ржавели бочки из-под солярки, теперь заливают свежий бетон. Арктика не просыпается, она просто ворочается во сне, сбрасывая с себя мусор.. Потепление — это не взломщик, это гниение. Лед становится рыхлым, серым, похожим на мокрый сахар. К сороковому году летом здесь будет плескаться черная вода.. Вода пахнет деньгами и мазутом. Туда, куда раньше не совались даже безумцы, теперь можно подогнать танкер. Все голодные рты мира открылись одновременно.. Геологическая служба США опубликовала оценку, которая объясняет этот интерес лучш

Каблуки — не «женская прихоть», а изобретение для мужской войны. А «колготки» начинались как способ демонстративно подчеркнуть мужские икры и статус. Как так вышло, что то, что веками считалось символом мужественности и власти, в итоге стало «женским»? Признаюсь честно: когда я впервые наткнулся на персидские миниатюры X века с изображением всадников на каблуках, первой реакцией было недоверие. Казалось, кто-то пошутил. Но чем глубже я погружался в историю костюма, тем яснее становилось: наши представления о «мужском» и «женском» в одежде — не более чем привычка последних двух столетий. Всё началось в седле. Персидские кавалеристы X века столкнулись с практической проблемой: нога соскальзывала со стремени в самый неподходящий момент — когда нужно было привстать и натянуть тетиву лука. Решение оказалось гениально простым: приподнять пятку. Каблук фиксировал ступню, позволял всаднику подниматься в стременах и точнее стрелять на полном скаку. Чистая военная технология, никакой эстетики. Н

Представьте что вы вваливаетесь в кухню, где кто-то жарит рыбу на прогорклом масле, слышите звон битой посуды — и на пару секунд мир дает сбой. Картинка дергается, как зажеванная пленка в старом видике. Вы не просто узнаете этот момент — у вас сводит скулы от уверенности, что вы точно знаете: сейчас стакан упадет со стола. Сбой в матрице? Или просто нейроны, отравленные усталостью замкнуло?? Это ощущение невозможно спутать ни с чем. Оно не похоже на обычное воспоминание, когда вы точно знаете, откуда берётся узнавание. Здесь источник отсутствует. Вы стоите посреди незнакомого места и чувствуете: я здесь был. Причём не просто был — я знаю, что сейчас произойдёт. И эта уверенность длится ровно столько, чтобы вы успели её осознать, а потом растворяется, оставляя после себя лёгкую тревогу и вопрос: что это вообще было? Дежавю отличается от ностальгии принципиально. У ностальгии всегда есть конкретный, болезненный адрес: та самая общага в девяносто восьмом, вкус «Балтики» девятки и запах её

Озеро Натрон в Танзании прославилось «каменными» птицами на берегу. Но правда страшнее и интереснее мифа: здесь животных не превращают в камень — их медленно . Я увидел эти снимки на треснувшем экране рабочего ноутбука, пока доедал вчерашнюю пиццу. Сыр засох и стал похож на пластик, прямо как эти птицы. Брандт снял их так, будто они застыли в полете, но на деле это просто сушёные мумии. Летучие мыши, ласточки — всё в белесой корке, шершавой на вид, как накипь в чайнике, который не мыли с девяностых.. Интернет немедленно окрестил это место «озером смерти», которое превращает всё живое в камень одним прикосновением. Реальность оказалась сложнее, страшнее и, как это часто бывает с природой, значительно интереснее любой выдумки. Где находится место, где вода жжёт Добираться туда пришлось на убитом «Ленд Крузере» семидесятой серии, который провонял соляркой и нестиранной одеждой водителя. Трясло так, что я прикусил язык до крови. Это север Танзании, Аруша, тектонический разлом. Земля здесь

Ночью в Каракумах есть место, где песок светится, как раскалённый металл, а земля гудит так, будто под ней работает реактивный двигатель. Этот огонь не стихает с 1971 года — и начался он, по самой известной версии, с одной «обычной» разведочной скважины. Когда подъезжаешь к этому месту в темноте, сначала видишь только зарево на горизонте. Потом начинаешь слышать низкий гул, который ощущаешь скорее грудной клеткой, чем ушами. И только подойдя к краю, понимаешь масштаб: перед тобой разверзлась земля, и из этой раны вырываются сотни языков пламени. У этого места два имени. Туристы и журналисты называют его «Вратами ада» или газовым кратером Дарваза — по имени снесённого в 2004 году посёлка неподалёку. Туркменские власти в 2018 году присвоили официальное название «Сияние Каракумов», видимо, решив, что ад — не лучший бренд для туристической достопримечательности. Находится кратер в Ахалском велаяте, примерно в 266 километрах к северу от Ашхабада, посреди одной из самых негостеприимных пусты