Татьяна Волгина

— Либо отдавай телефон, либо переводи сорок тысяч по чеку прямо сейчас, — Игорь стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Его лицо, еще вчера светившееся любовью под бой курантов, сегодня напоминало застывшую маску судебного пристава. Марина замерла с чашкой остывшего чая. В висках застучало. — Что ты сказал? Игорь, сегодня второе января. Мы вчера планировали нашу свадьбу... — Планировали, пока ты не выставила свои условия, — отрезал он. — Раз ты не хочешь жить с моей мамой, значит, ты не уважаешь мою семью. А раз нет семьи, то и подарки такие тебе ни к чему. Я не собираюсь спонсировать чужую женщину. Давай телефон. Живо. Внутри у Марины всё похолодело, а затем медленно, горячей волной, начала подниматься обида. Она смотрела на человека, с которым прожила два года, и не узнавала его. Они познакомились два года назад. Игорь казался идеальным: надежный, приземленный, заботливый. Марина, пережившая до этого болезненный разрыв, вцепилась в эти отношения как в спасательный круг. Она п

— Ты можешь сказать ему, что я была у тебя? — Лена спросила так, будто речь о соли: передай, пожалуйста. Голос ровный, аккуратный. Даже дыхание какое-то экономное. Я стояла на кухне и счищала ножом лёд со стенок морозилки. Нож был тупой, ледяные пластинки отлетали и падали на пол, как чешуйки. Я собирала их в ладонь и бросала в раковину. Пальцы быстро онемели, и я злилась на себя: зачем я вообще полезла именно сейчас, в девять вечера, когда можно было просто сделать чай и лечь. Но я полезла. Потому что когда в голове шум, руки ищут работу. Лёд в морозилке всегда находится. — Лена, ты где? — спросила я, не поднимая головы. — Это неважно, — сказала она слишком быстро. — Просто… я задержалась. Игорь… — она вдохнула. — Игорь спрашивает. Ты скажешь, что я у тебя. Пожалуйста. Это же… ну, ерунда. Я перестала скрести. Нож упёрся в ледяной нарост, рука дрогнула, и я порезала палец. Небольшая полоска, но сразу пошла кровь. Я посмотрела, как она набухает каплей. Раньше я бы выругалась. Сейчас я

— Ты только не заводись, ладно? — Саша сказал это шёпотом ещё в лифте, когда мы поднимались на седьмой этаж в ресторан «Витязь». Лифт дёрнулся на пятом, как обычно, и Саша автоматически посмотрел на табло, будто мог взглядом заставить его ехать ровнее. Я поправила рукав платья. Ткань цеплялась за кожу на локте. Платье было простое, тёмное, без блёсток и «нарядности». Я специально выбрала такое. В нём удобно сидеть, в нём не надо держать плечи, как на фотографии. И ещё в нём я была похожа на себя, а не на кого-то, кого я должна изображать. — Я не завожусь, — сказала я. — Ну ты понимаешь, — продолжил Саша, — сегодня мамин юбилей. Там все. Тётя Нина, дядя Коля, этот… Лёша из администрации, помнишь? Пожалуйста, просто… будь спокойной. Сделаем вид, что всё хорошо. Слово «сделаем вид» он произнёс так привычно, как «передай соль». Мы столько лет делали вид, что у меня это уже вошло в мышцы. Сидеть ровно. Улыбаться. Не отвечать. Проглатывать. Потом дома мыть посуду, как будто это и есть выхо

— Ты только никому там не говори, ладно? — Игорь стоял в прихожей, уже в пальто, и проверял карманы, как будто мог забыть где-то свою важность. — Ну… где ты работаешь. Я держала в руках ведро. Пластиковое, синее, с трещинкой у ручки. Ведро пахло хлоркой, даже когда я его мыла. Пахло так, что запах въедался в пальцы. Я потом в автобусе ловила себя на том, что прячу руки в рукава, будто это стыдно. — А что я должна говорить? — спросила я. — Что ты… — он запнулся. — Что ты в клининге. Всё. Без подробностей. И не «уборщица». Не надо этих слов. Я поставила ведро на пол и вытерла ладони о штаны. На штанах осталась влажная полоска. Я снова вытерла, уже об футболку. Бессмысленно. Это не грязь была. Это привычка стирать с себя следы. — Игорь, у нас завтра за садик платить, — сказала я. — Ты мне вчера говорил, что премии не будет. — Не будет, — он сразу стал жёстким. — Потому что отдел порезали. Потому что начальство. Потому что… — он махнул рукой, будто его боль — это мировая экономика. — Тогд

— Я сейчас скажу, только ты не начинай, — Вадим стоял в прихожей и ковырялся с молнией на куртке. Молния заедала, он дёргал, и ткань собиралась гармошкой. Он всегда дёргал. И молнии, и слова. Я сидела на табуретке, завязывала шнурки на кроссовках сына. Саша уже вырос из них, но упирался: «мам, они нормальные». Шнурок был тонкий, скользкий, узел расползался. Я наклонялась ниже, затягивала сильнее. Палец у меня зацепился за пластиковый наконечник, он треснул. Я машинально поискала второй наконечник в травмированном шнурке, как будто если я его найду, всё снова станет на место. — Говори, — сказала я. Он откашлялся. Снял ключи с крючка, положил обратно. Снял снова. Это был его способ не смотреть в глаза. — Я ухожу, — сказал он. — Куда? — спросила я, хотя понимала, что вопрос звучит глупо. — Из дома, — ответил он. И добавил быстро: — Не навсегда… ну то есть… я не знаю. Короче. Я выпрямилась. Саша стоял рядом, жевал сухарик. Я посмотрела на него, потом на Вадима. — Саша, — сказала я, — иди

— Ой, я к вам на недельку, — тётя Люся сказала это ещё в подъезде, когда я открыла дверь и увидела её чемодан. Чемодан был такой, как у людей, которые летают не «на недельку», а «пока не надоест». — Только не пугайся, я лёгкая. Я тебе не помешаю. Она прошла мимо меня, даже не спросив, где разуться. Сняла сапоги и поставила их носками к стене, как на армейском смотре. Пальто повесила на мой крючок, тот самый, где висела куртка мужа, и куртка съехала на пол. Я подняла её, потому что так проще, чем говорить. В первый день проще молчать. — Ты чего такая бледная? — тётя Люся уже заглянула на кухню, как проверяющий. — Ты вообще ешь? Или всё на детях экономишь? — Здравствуй, тёть Люсь, — сказала я и потянулась обнять, но она отвернулась, будто я мешаю ей рассмотреть мою раковину. — Я вот тебе пирожки привезла, — сказала она и поставила пакет на стол. Пирожки пахли жареным луком и чужим домом. — Правда, по дороге чуть помялись. У вас тут лифт такой… на честном слове. Ты бы в управляйку написа

— Ты серьёзно сейчас? — Антон стоял посреди кухни в носках, с открытым холодильником, и свет изнутри делал его лицо бледным, как в плохом подъезде. — Три часа ночи. Три. Ты нашла время. Я держала в руках тарелку. Обычную, белую, с маленькой трещинкой у края. Я мыла посуду не потому что я фанат чистоты. Потому что после гостей кухня выглядела так, будто тут снимали рекламу майонеза и забыли убрать декорации. И потому что мне надо было куда-то деть руки. Когда голова шумит от вина, от разговоров, от смеха, руки сами ищут воду и губку. — Я просто сказала, что ты поставил её не туда, — сказала я. Голос у меня был ровный, но в нём уже было то самое: усталость, которая маскируется под спокойствие. — Не туда? — Антон хлопнул дверцей холодильника. — Ты слышишь себя? Ты правда слышишь? Праздник. Все разошлись. Ты должна… ну, не знаю, лечь уже, обнять меня. А ты про тарелку. Тарелка была не про тарелку. Но я ещё держалась за слово «тарелка», потому что если сказать, что на самом деле, то всё.

Свет в гостиной был слишком ярким, каким-то операционным. Марина стояла у стола с закусками, рассматривая крошечное канапе с семгой. Рыба заветрилась по краям. Ей вдруг стало невыносимо жалко этот кусочек рыбы. — Марин, ты чего зависла? — Глеб прошел мимо, обдав запахом дорогого парфюма и коньяка. Он похлопал её по плечу — слишком бодро, слишком механически. — Иди к нам, Костя такой анекдот травит. Глеб был душой компании. Хозяин вечера, успешный юрист, обладатель идеальной белозубой улыбки. Марина смотрела, как он возвращается в круг друзей, как его рука привычно ложится на спинку кресла, в котором сидела Юля — их общая знакомая, дизайнер. А потом Марина увидела это. Не взрыв, не театральный жест. Просто Глеб, продолжая смеяться над шуткой, большим пальцем левой руки дважды провел по обнаженному плечу Юли. Короткое, интимное движение. Юля не вздрогнула, не обернулась. Она лишь едва заметно подалась назад, вжимаясь в его ладонь. Внутри у Марины что-то тихо щелкнуло. Как будто в старом

— Слушай меня внимательно, — сказала Нина Сергеевна и не отпустила мою руку, хотя я уже сняла ботинок и потянулась за вторым. — Уйди, пока не поздно. Она произнесла это на лестничной площадке, между нашей дверью и мусоропроводом. Там всегда пахло влажной пылью и чужими котлетами. Лифт где-то гремел, на этаж выше кто-то ругался по телефону. Я замерла, держа шнурок в пальцах. Не потому что страшно, а потому что нелепо. Моя свекровь, которая три года учила меня «не держать обувь в коридоре» и «не ставить мокрую тряпку на батарею», вдруг говорит такое. Как будто мы в сериале. — Нина Сергеевна, вы… — я попыталась улыбнуться. — Вы что придумали? Что значит «уйди»? Она посмотрела в сторону нашей двери, как будто боялась, что глазок слушает. — Не обсуждай. Просто уходи. Пока он не… — она сглотнула. — Пока не сделает то, что всегда делает. — Он что, вам угрожал? — у меня в руках сама собой скомкалась бумажка от чека из «Пятёрочки». — Вы с ним поссорились? — Мы не ссоримся, — сказала она резко.

Марина стояла у раковины и методично, до скрипа, терла железной губкой старую эмалированную кастрюлю. Вода из крана шла почти кипяток, кожа на руках покраснела и зазудела, но Марина этого не замечала. Скрежет металла о металл — единственный звук, который сейчас казался ей уместным. В соседней комнате молчали. Это молчание было густым, как старый кисель, и в нем, казалось, можно было задохнуться. На кухонном столе, застеленном клеенкой с облезлыми ромашками, лежал вскрытый конверт. Он выглядел чужеродно среди чашек с недопитым чаем и сахарницы с отбитым краем. Пожелтевший, с неровно надорванным боком. Из него выглядывал листок, исписанный торопливым, летящим почерком. Это письмо пролежало в кладовке, в коробке из-под старых квитанций и инструкций к советским миксерам, ровно десять лет. — Марин, ну чего ты её мучаешь, кастрюлю-то? Отдай, я сам дотру, — тихо сказал Антон. Он стоял в дверном проеме, не решаясь войти. В маленькой кухне панельной девятиэтажки втроем всегда было тесно, а сей