Анастасия Коган | строки с любовью

Конверт лежал за зимними сапогами, в самом углу антресоли. Вика встала на табуретку, нашарила его рукой и почувствовала — что-то не так. Слишком лёгкий. Она слезла, поставила табуретку на место, прошла на кухню и вскрыла конверт прямо над столом, чтобы ничего не упало на пол. Купюры были. Но не те. Не столько. Она пересчитала дважды. Потом третий раз, уже медленно, откладывая каждую бумажку отдельно. Двенадцать тысяч. Там должно было быть двадцать четыре. Вика опустила деньги на стол и просто постояла. За окном март гудел трамваем. На плите остывал чайник. Из комнаты доносился телевизор — Лёша смотрел хоккей. Она вошла в комнату и встала в дверях. — Лёш. — М. — Иди сюда. — Сейчас перерыв, пять минут. — Лёша, я сказала — иди сюда. Что-то в её голосе его всё-таки подняло. Он вошёл на кухню, увидел деньги на столе, конверт рядом — и на долю секунды, совсем короткую, что-то промелькнуло у него по лицу. Она это засекла. — Что случилось? — спросил он. — Ты мне скажи. — Вик, я

Галина выложила на разделочную доску третий кочан капусты и потянулась за ножом. За окном уже темнело — пять часов вечера, декабрь, снег всё сыпал с обеда. На плите булькал бульон, в духовке доходили пирожки, а на столе в три ряда стояли тарелки — двенадцать штук. Двенадцать. Она пересчитала ещё раз. Двенадцать тарелок, двенадцать вилок, двенадцать стопок. Её муж Вадим сказал «несколько коллег», когда звонил с работы в среду. Сейчас была пятница. — Галь, ты пирожки проверила? — крикнул он из комнаты. — Чтоб не подгорели. Она открыла духовку, переставила противень. Пирожки были золотые, ровные. Она сделала их с утра — сто двадцать штук, с мясом и с капустой, — потому что Вадим сказал: «Ну ты ж умеешь, Галь, у тебя лучше всех получается». Это было в среду, во время того же звонка. А в четверг добавил: «И оливье сделай, пожалуйста, там придут люди серьёзные, неудобно без салата». А сегодня с утра, уже стоя в дверях с портфелем, бросил: «Борщ бы ещё неплохо, на первое». Борщ она т

Галина Петровна поставила на стол последнюю тарелку с нарезкой и отошла посмотреть: не криво ли лежит скатерть. Скатерть была крахмальная, белая, с вышитыми по краю васильками — она достала её специально, из нижнего ящика комода, где та пролежала три года в целлофановом пакете. — Мам, не трогай уже, всё хорошо, — сказала Оля из кухни. — Иди лучше сюда, помоги мне с холодцом. — Иду, иду. Но Галина Петровна не шла. Она стояла у стола и смотрела на фотографию в рамке, которую поставила сегодня утром на сервант. Фотография была старая, ещё плёночная: Лена в белом платье, Лена смеётся, Лена держит букет розовых пионов. Ей там тридцать лет. Красивая была девка. Красивая и сейчас, в сорок пять, — может, даже красивее стала, только другой красотой, взрослой. — Ма-а-ам. — Иду! Она прошла на кухню. Оля стояла над кастрюлей, помешивала что-то ложкой и хмурилась. — Слушай, не загустел почему-то. Я всё правильно сделала? — Дай посмотрю. — Галина Петровна взяла ложку. — Ещё постоит, загу

Камеру я купила случайно. Точнее, не совсем случайно — Дима предложил поставить её в прихожей после того, как у соседей вскрыли замок и вынесли ноутбук и коробку с документами. Мы живём на втором этаже, подъезд проходной, консьержки нет. Дима сказал: «Маш, давай хоть посмотрим, кто ходит». Я согласилась, не особо задумываясь. Он заказал на маркетплейсе, пришло через три дня. Небольшая коробочка, инструкция на двух языках, шнур питания. Мы потратили вечер на установку приложения и выбор угла — сдвигали, проверяли на телефоне, снова сдвигали. Камеру поставили на полке между зеркалом и вешалкой. Маленький белый кубик, похожий на зарядку от телефона. Направили объектив так, чтобы захватывал входную дверь и кусок коридора до кухни. Потестировали — Дима несколько раз заходил и выходил, я смотрела в телефон. Картинка была чёткая, с хорошим углом обзора. Дима остался доволен. «Ну вот, теперь хоть знать будем», — сказал он и пошёл ставить чайник. Я бы, наверное, вообще про неё забыла — она

Утром того дня я встала раньше обычного. Не потому что не могла спать — я спала хорошо, как всегда сплю перед чем-то, от чего другие люди не спят. Коля однажды сказал, что это пугает: что я засыпаю перед важными разговорами, перед операциями, которые нужно пережить, перед поездками в незнакомые города. Я объяснила, что организм так устроен — он собирает ресурсы, пока может. Коля покивал, но я видела, что не до конца понял. Я встала в шесть, хотя Галина Петровна просила приехать к трём. Мы живём в пятнадцати минутах езды, так что три часа я могла просидеть дома, но что-то потянуло — то ли чувство долга, то ли привычка быть полезной там, где тебя, строго говоря, не ждут. Коля спал. Я оделась тихо, выпила кофе стоя, над раковиной, глядя в окно на пустую улицу. Соседская кошка сидела на подоконнике напротив и смотрела на меня с той отстранённостью, которая у кошек выглядит как мудрость, а на деле, скорее всего, просто равнодушие. Я написала Коле записку: «Поехала к маме. Буду к трём

Был поздний вечер. Я только что вымыла посуду, вытерла руки о фартук и собиралась лечь — спина ныла с обеда, а в висках постукивало от усталости. Накопления. Он произнёс это слово как что-то само собой разумеющееся. Как «передай соль» или «закрой форточку». Я не ответила сразу. Повесила фартук на крючок, погасила свет над плитой. — Сколько? — спросила я, не оборачиваясь. — Ну... там путёвка двадцать четыре дня. С питанием. Грязи, минеральная вода, всё такое. Восемьдесят семь тысяч. Восемьдесят семь. Я стояла и смотрела на тёмное окно над раковиной. За стеклом висел фонарь, и в его свете было видно, как медленно падает снег. Мелкий, ноябрьский. — Серёжа, — сказала я наконец. — Эти деньги я копила три года. — Я знаю, Тань. Но мама... — Что мама? Он вздохнул. Я услышала, как он садится на табурет у холодильника — табурет скрипнул по-особенному, я этот скрип знала наизусть за девятнадцать лет. — У неё давление скачет. Колени. Она еле ходит. Врач сказал, что санаторий — это необ

Ирина поставила пакет с тряпками и моющим на крыльцо и достала ключи. Замок поддался не сразу — она всегда забывала, что его надо чуть приподнять и тогда уже поворачивать. Дверь открылась со знакомым скрипом, и в лицо ударило закрытым воздухом — запах дерева, немного сырости, старого ковра. Обычный запах нежилого дома. Ирина вошла, сняла сапоги в прихожей и прошлась по коридору в носках. Под ногами приятно скрипели доски. Она любила этот звук — с детства, когда у бабушки в деревне точно так же скрипел пол. Коттедж они купили четыре года назад. Двадцать соток, дом сто двадцать метров, полтора часа от Екатеринбурга. Андрей тогда сказал: «Будем выезжать каждые выходные, летом — огород, зимой — лыжи». Первое лето действительно выезжали. На второй год — реже. На третий — она перестала считать. Она прошла на кухню, открыла окно. В комнату влетел холодный октябрьский воздух, и занавеска вздрогнула. На столе стояла пустая кружка — та самая, синяя с белыми точками, Андреева любимая. Знач

Сапог я нашла в прихожей в среду утром — левый, осенний, с налипшей грязью на подошве. Правый стоял рядом, аккуратно, носком к стене. Валера всегда так ставил обувь: будто она тоже должна была стоять по струнке. Я взяла термос с кухни, налила кофе — на два глотка, больше не лезло — и вышла в сад. Октябрь был сухой, пахло прелым листом и где-то далеко дымом. Сарай стоял в дальнем углу участка, накренившись влево, как пьяный сосед на скамейке. Доски почернели, петля на двери давно сгнила, вместо замка — кусок проволоки. Валера всегда говорил: снесём. Двадцать два года говорил — снесём, построим нормальный, поставим пластиковые окна, проведём свет. Так и не снёс. Зато Ауди забрал сразу. В первый же день, как подписали соглашение. Я отпила кофе и смотрела на сарай. — Нина Петровна, вы понимаете, что это добровольно? — спросила юристка на той встрече. Её звали Алёна, ей было лет тридцать, она смотрела на меня поверх очков с аккуратной жалостью. — Понимаю, — сказала я. — Муж получ

Электричка пришла на двадцать минут раньше расписания — редкость, которую Нина восприняла как добрый знак. Она спрыгнула на платформу с тяжёлой сумкой через плечо, поправила очки и зашагала по знакомой тропинке вдоль рельсов. В сумке лежали: баночка домашнего аджики от соседки Зои, полкило кофе, которого у Галки никогда не было, и новая книжка — сестра давно просила что-нибудь «про жизнь, только без убийств». Нина выбрала Улицкую. Август стоял душный, с тяжёлым запахом прогретой хвои. Нина шла и думала, что хорошо бы искупаться в Галкином надувном бассейне, выпить кофе на веранде и лечь спать в десять вечера — просто потому что можно. Никакого Виктора, никаких его разговоров про футбол, никаких тарелок, оставленных в раковине. Два дня тишины. Она свернула на дачную улицу — ту самую, с покосившимся деревянным указателем «СНТ Берёзка», — и сразу увидела машину. Серебристый «Форд Фокус» стоял у Галкиного забора. Нина остановилась. Она не могла не узнать эту машину. Три года ездила

Я поняла, что что-то не так, ещё когда Андрей поставил передо мной чашку кофе и не сел рядом. Он обычно садится рядом — это у нас такая утренняя привычка, пятнадцать лет. Кофе, два стула, окно с видом на двор, где дворник Петрович гоняет голубей. В это утро Андрей поставил чашку и остался стоять у плиты, повернувшись спиной. — Сегодня вечером я заказал столик, — сказал он в сторону вытяжки. — Хорошо, — ответила я и подождала. Что-то в его спине было напряжённым, неправильным, словно он примерял слова и ни одно не подходило. — В «Берёзе». «Берёза» — наш ресторан. Мы ходим туда каждый год в годовщину свадьбы, уже пятнадцать лет подряд. Там одни и те же официанты, одна и та же лампа над нашим столиком у окна, одно и то же меню, в котором мы никогда не смотрим дальше третьей страницы, потому что всегда берём одно и то же. — Сегодня годовщина, — сказала я, хотя это было очевидно. — Да. Он всё ещё стоял спиной. Я смотрела на его затылок и думала, что знаю этот затылок лучше, чем чт