НАДО ЖИТЬ!

Утро вторника на Масленой неделе особенно звонкое. Еще не отзвенела вечерняя молитва, а на улице уже слышен смех — это пришел Заигрыш! Если понедельник был тихой встречей, когда тесто для блинов подходило в тепле, а родственники только собирались за столом, то вторник — это первый громкий аккорд праздника. Это день, когда зима еще правит бал, держа мороз за полу своей шубы, но люди уже начинают водить хороводы, разгоняя стужу весельем. С самого утра распахивались ворота, и на улицу, как горох из мешка, высыпала молодежь. Деревня гудела ульем: парни наряжались в яркие тулупы, девушки надевали самые пестрые платки. Повсюду слышались задорные частушки и переливы гармошки. Это день смотрин и знакомств. Парни примечали невест, девушки бросали лукавые взгляды поверх румяных щек. Все это — чтобы после Великого поста, на Красную горку, уже играть настоящие свадьбы. А пока — только веселье, только легкий флирт и катания с гор. Ледяные горки в Заигрыш — отдельная история. Сани, расписанные

За окном выл ветер так, словно сам бес собрался на шабаш и никак не мог найти дорогу. Вторые сутки мело. Дарья сидела у печки, подложив под бок рыжего кота, и слушала, как зима пытается высадить стекла в её маленькой избе. Кот жмурился, делал вид, что дремлет, но уши то и дело вздрагивали от особенно сильных порывов. — Ишь, разбушевалась, — прошептала Дарья, поправляя фитиль в керосиновой лампе. Электричество отключили ещё утром. Кот лениво открыл один глаз, хотел что-то ответить, но тут они оба вздрогнули. Стук. Сначала тихий, робкий. Дарья замерла, прислушиваясь. Кот сел и навострил уши. Снова стук. Теперь громче, настойчивее. — Кого там несёт в такую погоду? — прошептала она, но ноги уже сами несли её в сени. Ветер рванул дверь так, что Дарья едва устояла на ногах. В проёме стоял мужчина. Весь белый от снега, ресницы слиплись, брови обмёрзли. За спиной у него выла белая мгла. — Христа ради, пустите! — голос простуженный, хриплый. — Машина в кювете, в двух километрах отсюд

Представь себе раннее утро 16 февраля. За окном ещё трещит морозец, но на душе уже тепло от предвкушения праздника. Хозяйка встаёт до первых петухов, достаёт чугунную сковороду и начинает колдовать над тестом. Она льёт в него родниковую воду, шепчет заветные слова и... ждёт. Ждёт тот самый миг, когда первый блин вспухнет золотым солнышком на сковороде. И вот он готов — румяный, кружевной, горячий. Пальцы так и чешутся схватить его, макнуть в сметанку... НО НЕЛЬЗЯ! 🛑 В этот момент в доме повисает священная тишина. Никто — ни муж, ни дети, ни забежавший сосед — не смеют притронуться к этому блину. Почему? Да потому что этот блин принадлежит уже не миру живых, а миру предков. Великий обряд: "Честные родители, вот для вашей душки блинок!" А теперь включай воображение на полную. Наши пращуры верили, что души ушедших родственников незримо присутствуют рядом, особенно в переломные моменты года — а приход весны это именно такой момент. Хозяйка берет этот первый, румяный и самый лу

Это был тот самый день, когда даже воздух казался сотканным из нежности. За окнами маленькой кондитерской «Марципан» кружился снег, крупными хлопьями оседая на карнизах и ресницах прохожих. Внутри пахло корицей, ванилью и предвкушением чуда. Алиса поправляла на витрине фигурки шоколадных сердец, когда звякнул колокольчик на двери. Вошёл он — высокий, слегка замерзший, с хлопьями снега на темно-синем шарфе и глазами цвета утреннего кофе. — Два капучино и... — Он запнулся, глядя не на меню, а на её улыбку. — И одно счастье, пожалуйста. С собой. Алиса засмеялась: — Счастье только здесь пьют. С видом на снег. Так они и пили его каждый день. Сначала — молча, украдкой поглядывая друг на друга сквозь пар от напитков. Потом — говорили до полуночи, пока сонная продавщица не начинала выключать свет. Прошло три года. Семьдесят восемь совместных рассветов, сотни ссор из-за его разбросанных носков и миллион примирений под одеялом. Он научился печь её любимые круассаны, она — просыпаться в п

В деревне говорили: у Сергея глаза — как у волка, а у Дениса — как у омута. Один брат брал тем, что горел, другой — что молчал. А она выбрала реку. — Кто первый переплывёт, — сказала Лена, теребя платок, — за того и пойду. Стояли на мостках. Вода в мае — ледяная, быстрая, злая. Сергей скинул рубаху, не глядя на брата. Денис смотрел на Лену. Хотел спросить: «Зачем?», но только усмехнулся чему-то своему. — На счёт «три», — сказала она. Раз. Два. Три. Сергей рванул вперёд, разрезая воду плечом. Денис вошёл тихо, как входят в храм — без всплеска, без крика. На середине Сергей обернулся. Хотел крикнуть: «Догоняй!», но увидел, что брата нет. Только круги. Один, второй. А потом — воронка. Страшная, маслянистая, будто сама река раскрыла пасть. — Дениска! Ветла на том берегу качнулась. Сергей вылетел на песок, обдирая колени, кинулся обратно в воду — но река не отдавала. Только круги. И тишина. Лена стояла на мостках, белая, как полотно. Она думала, что выбирает. А выбрала смерть.

Сегодня, накануне того дня, когда зима по-хозяйски пересчитывает свои сугробы, а избы вздыхают гуще дыма, вспоминают о нём. О том, кто невидим, но чьё присутствие плотно, как тепло от печи. Кто скрипит половицей, постукивает в трубе, прядает котом. Дедушка-домовеюшка. Хозяин подпола и чердака, страж порога и хранитель очага. Просить у него надо не золота и не удачи на стороне. Он — существо домовое, и сила его — в четырёх стенах да в крепости семейного корня. У него просят иного. Просят покоя. Чтобы сны в доме были тихими, без кошмаров и метаний. Чтобы детский плач быстро утихал в тёплых материнских руках, а взрослые тревоги растворялись у порога, как снежинки на тёплом крыльце. Чтобы в углах не селилась тревога, а в сердцах — раздор. Просят достатка. Не в смысле излишеств, а в мудрой полноте. Чтобы квашня поднималась, чтоб крынка с молоком не скисала, чтоб в закромах водилась крупа, а в дровнице — припасённые поленья. Чтобы вещи служили верой и правдой, не ломаясь по злому умыслу.

В раме из слоновой кости и бархата. Под потолком, расписанным диковинными райскими птицами, витал запах сухих трав и воска. За плотной занавесью тихо лежала боярыня Анна. Бывшая Анна, живая душа в омертвевшем теле. Расслабленная, как говорили тогда врачи, — не владеющая ни рукой, ни ногой. В ее хоромах, полных покоя и достатка, была теперь лишь одна владычица — безмолвная, всепоглощающая немощь. Шестнадцатый год она смотрела на мир из этой позолоченной клетки, слушая, как за окном сменяются вёсны на зимы, а ее собственный мир сузился до скрипа половиц да шёпота челяди. Известные лекари лишь качали головами, а дорогие снадобья не приносили облегчения. Она уже не ждала чуда — ждала лишь конца, мысленно прощаясь с тускнеющими красками заката на стенах. Её молитва была тихой и простой: «Не о здравии, Господи, молю, а об утолении печали…». Голос во тьме и странный путь В одну из долгих ночей, когда боль и отчаяние сплелись в тугой узел, случилось нечто, выходящее за грань сна и яви.

О, святая и прехвальная мученице Христова Татиано, звездо нерушимая, светом веры озаряющая студеную январскую тьму! К тебе, дево чистоты и мужества дивного, простираем мы ныне гласы сердца. Ты, презревшая призраки земного могущества, ты, не убоявшаяся зверей лютых и мук железных, сама стала твердыней несокрушимою для всех, ищущих твердого стояния в вере, разума ясного и мудрости истинной. В день сей памяти твоей, когда студеный ветер бьет в оконницы, а над белым полем кружатся искры снежные, воспомяни и нас, недостойных. Озари лучезарным светом своим путь всякого, кто несет имя твое — учащего и учащегося, кто ищет знания не ради суетной славы, но ради постижения дивных дел Творца. Дай крылья мысли и ясность ума, дабы науки земные не затмили в душах свет небесный. О, подвижнице прекрасная! Помози не унывать в трудах, не страшиться сомнений, горечь неудач претворять в терпение, а искушения праздности отметать с благородною силою. Укрепи в сердцах наших ту ревность, коей ты горела, да

Зима, подойдя к самому экватору своему, на миг затаила дыхание. 21 января — это день-мост, день-половина. В народном календаре его зовут Емелин (Емельянов) день, будто старый, седой месяц, отшатнувшись от Рождественского сияния и крещенских морозов, оглядывается назад и вперёд: половина пути ледяного пройдена, но вторая половина ещё впереди, и она — самая суровая. Что это за праздник? Это не

Канун Крещения выдался таким, каким он и должен быть — хрустальным, звёздным и бездонным. Мороз, не просто щипавший щёки, а словно вышивавший на стёклах причудливые папоротники из инея, сковал город в бриллиантовый панцирь. В такую ночь, по преданию, самое тонкое место года, грань между мирами истончается до прозрачности льда. И две подруги, Лена и Света, как и их бабушки когда-то, решились на старинную ворожбу. Дело было не в простом любопытстве. Это был тихий, почти священный ритуал прощания с чем-то безвозвратно уходящим — с ушедшим годом, с несбывшимися «почему», с эхом невысказанных слов. Они собрались не в обычной квартире, а в мастерской Светы — художницы. Воздух здесь пах скипидаром, льняным маслом и старой бумагой. Вместо привычного интерьера — мольберты с недописанными пейзажами, гипсовые маски, банки с кистями и натюрморт с гранатом, который Света писала уже неделю, пытаясь ухватить внутренний жар его зёрен. — Всё по правилам, — шёпотом, словно боясь спугнуть саму возм