Секреты обычных людей

Валентина Семёновна открыла дверь сама — не ждала никого, просто шла на кухню за таблеткой. Увидела Нину на пороге и не сразу поняла, кто это. Женщина в тёмно-синем пальто, с непокрытой головой, снег на плечах. За ней — две девочки. Старшая держала младшую за руку. — Нина? — сказала Валентина Семёновна. — Да. — Нина не улыбнулась. — Здравствуйте. Они смотрели друг на друга через порог. Валентина Семёновна чувствовала, как таблетка, которую она так и не запила, прилипает к пальцам. — Мне сказали, что у вас инсульт, — сказала Нина. — И что Андрей уехал в командировку. — Андрей вернётся через неделю. — Я знаю. Он сам мне позвонил. Это было неожиданно. Валентина Семёновна переступила с ноги на ногу. Сын позвонил Нине. Своей бывшей жене. Той, которую она, Валентина Семёновна, выставила за дверь тринадцать лет назад с двумя детьми и одним чемоданом. — Заходите, — сказала она наконец. — Холодно. Нина зашла. Девочки — следом. Младшая, Маша, посмотрела на Валентину Семёновну снизу в

Телефон лежал на тумбочке у кровати. Мой был на зарядке в кухне, а мне надо было срочно перезвонить сестре — она написала что-то про маму, и я не успела прочитать толком, только краем глаза увидела сообщение, пока несла кастрюлю. Я взяла телефон Андрея. Он был в ванной, шумела вода. Нашла Ленку в контактах — она у него тоже была записана, мы с ним вместе уже двенадцать лет, так что ничего странного. Нажала вызов. Гудок. Второй. Третий. — Да, котик? Я не сразу поняла. Даже переспросить хотела — то есть открыла рот, но звука не получилось. Просто стояла с чужим телефоном у уха и смотрела на свои тапочки. Они были розовые, в мелкий горошек, я их купила прошлой осенью в «Ашане». — Алло? — сказала Лена. — Андрюш, ты слышишь? Я нажала отбой. Вода в ванной всё шумела. Я положила телефон обратно на тумбочку. Ровно так, как он лежал — экраном вниз, чуть сдвинутый к краю. Постояла секунду, потом пошла обратно на кухню. Там на плите доваривался суп. Я помешала его. Попробовала. Не хв

Апельсины я купила по дороге — три штуки, крупные, с тугой кожурой. Сунула в пакет вместе с творогом и печеньем и поехала к Людмиле Степановне. Она позвонила с утра, сказала, что плохо себя чувствует, давление. Попросила заехать. Свекровь жила одна в двухкомнатной квартире на Садовой — с тех пор, как умер её муж, уже шесть лет. Мы с Дениской навещали её раз в неделю, иногда чаще. Я готовила, убиралась, возила её к врачам. Она, в общем-то, была необременительной женщиной. Не из тех свекровей, о которых пишут в интернете. Молчаливая, сдержанная, лишнего не говорила. Дениска, муж мой, в тот день был на работе. Обычный вторник. Я открыла своим ключом — он у меня был давно, на случай если что. Прошла в прихожую, поставила пакет. В квартире было тихо. — Людмила Степановна? — позвала я. — На кухне, — донеслось приглушённо. Она сидела за столом в халате, бледная, с термометром в руке. На плите стоял чайник, уже остывший. Перед ней лежала какая-то бумага, и когда я вошла, она резким дв

Рита обнаружила бумаги случайно — в среду вечером, когда искала в ящике письменного стола степлер. Андрей уехал на корпоратив, дочь спала, и в квартире было так тихо, что слышно было, как капает кран на кухне. Она вытащила пачку листов, скреплённых скрепкой, развернула — и сразу увидела слово «договор» и ниже — «дарения». Сначала она решила, что читает что-то чужое. Что это черновик, образец, случайно подобранный где-то. Потом увидела адрес квартиры. Свой адрес. Сорок восемь квадратных метров на пятом этаже дома, в котором они прожили восемь лет. Она дочитала до конца. Одаряемая — Валентина Сергеевна Кострова. Свекровь. Внизу, в строке для подписи второго участника сделки, стояло пустое место. С мелкой пометкой карандашом, которую она разглядела, только поднеся лист к лампе: «подпись Маргариты». Рита положила бумаги обратно в ящик. Задвинула его. Пошла на кухню, закрутила кран. Вернулась, снова открыла ящик. Вытащила договор. Села на стул. Степлер она так и не нашла. * * * Ан

Свекровь позвонила мне в среду вечером, когда я как раз мыла посуду. — Лена, не могла бы ты в пятницу подъехать? Хочу антресоль разобрать перед ремонтом. Там столько всего накопилось, одной не справиться, а Антон в командировке. — Конечно, подъеду, — сказала я. — Во сколько удобно? — Ну, часов в десять, если не против. Я к тому времени приберусь. Я согласилась охотно. Мы с Тамарой Николаевной никогда особо не конфликтовали — она держала дистанцию, я держала дистанцию, и это устраивало обеих. Она была из тех свекровей, которые не лезут с советами по воспитанию и не звонят каждый день. Мы виделись по праздникам и по делу. По делу было редко — последний раз она просила помочь заполнить какой-то бланк в пенсионном фонде, полтора года назад. Антон уехал в командировку в Тюмень на три дня. Ребёнок был у моей мамы. Я приехала к свекрови в пятницу утром с большими мусорными мешками и настроем всё сделать быстро. Тамара Николаевна встретила меня у двери в старом домашнем халате, с чашк

Чемодан стоял прямо на земле — старый, кожаный, с латунными застёжками, которые успели позеленеть от сырости. Галина Петровна смотрела на него и не могла сдвинуться с места. Под ногами скрипела отодвинутая половица, из подпола тянуло холодом и прелой землёй, а она всё стояла и смотрела. Три недели назад Андрей сказал ей: «Квартира — моя. Бизнес — мой. Тебе оставляю дачу». И ушёл, не обернувшись. Дача — это громко сказано. Шесть соток в садовом товариществе «Заря», домишко в две комнатки, покосившийся забор и яблоня, которую они сажали вместе двадцать лет назад. Тогда деревце было тоньше карандаша, и Андрей смеялся: «Ты серьёзно? Мы доживём, пока оно вырастет?» Доживели. Яблоня выросла, а вот они — нет. Галина присела на корточки и потрогала застёжку. Металл был холодным. — Ну и что ты там нашла? — раздалось с крыльца. Она обернулась. В дверях стояла Тамара — соседка через три участка, вечная любительница чужих новостей, в резиновых сапогах и с чашкой чая в руках. — Иди домой, Та

Телефон мужа лежал на кухонном столе — прямо рядом с моей кружкой, рядом с недопитым чаем, рядом с блюдцем, на котором оставалось три печенья из пачки, которую он сам же и принёс в субботу. Я не собиралась в него лезть. Просто мой разрядился, а Ксюша просила перезвонить насчёт дня рождения Маринки — надо было уточнить, придёт ли она с мужем или одна, потому что мест за столом у нас ровно восемь, и это важно. Я взяла его телефон. Разблокировала — пин-код у нас общий, мы завели его ещё когда поженились, ни разу не меняли. Нашла Ксюшин номер в своих контактах — вернее, стала искать, потому что в чужом телефоне всё непривычно, все иконки немного не там, где ждёшь. И тут пришло сообщение. Просто всплыло на экране, как они всплывают, когда телефон не заблокирован — крупный шрифт, серый фон уведомления. От кого-то сохранённого как «Работа — Наташа». «Сегодня не смогу, муж дома. Завтра?» Я смотрела на эти слова секунды три. Потом положила телефон обратно на стол — аккуратно, рядом с кру

Галина Петровна поставила чайник и посмотрела в окно. Во дворе гуляла соседская собака — рыжий спаниель, которого никто никогда не выгуливал на поводке. Собака деловито обнюхивала бордюр, потом подняла голову и уставилась прямо в окно, как будто знала что-то, чего не знала Галина. Муж позвонил в половину восьмого. — Галь, я сегодня поздно. Совещание затянется, потом ещё документы надо подписать. Не жди. — Хорошо, — сказала она. — Ужин в холодильнике. Положила трубку. Выключила чайник, который уже вскипел. Постояла у окна ещё минуту, глядя на спаниеля, который уже куда-то убежал. Потом взяла куртку, сумку и вышла из квартиры. Она сама не понимала, куда идёт. Просто шла. Мимо булочной, мимо аптеки, мимо остановки, на которой стояла одинокая бабуля с клетчатой сумкой. Прошла два квартала, потом свернула направо — и только тогда поняла, что ноги сами привели её к дому на улице Строителей. Она остановилась на другой стороне дороги. Дом был обычный, пятиэтажный, с облезлыми козырька

Я проснулся в то утро раньше будильника. Лежал на спине и смотрел в потолок — там, в правом углу, уже третий год держалась небольшая трещина, похожая на реку на карте. Галя говорила, что надо вызвать мастера. Я говорил: потом, потом. Так и жили. Шесть тридцать утра. За окном Екатеринбург только просыпался — где-то внизу гудел первый троллейбус, соседская собака коротко тявкнула и замолчала. Галя спала рядом, отвернувшись к стене. Её плечо под одеялом медленно поднималось и опускалось. Двадцать пять лет я смотрел на это плечо. Знал наизусть каждую родинку. Я осторожно встал, чтобы не разбудить, — и сразу поймал себя на этой мысли. Осторожно. Чтобы не разбудить. Раньше я специально будил её, тыкался носом в шею, она смеялась и ругалась. Когда это прошло? На кухне я поставил чайник и сел у окна. На подоконнике стоял её любимый кактус — круглый, колючий, в красном горшке с нарисованным котом. Кактус она притащила с работы три года назад, когда там делали ремонт. «Выкинут же, Серёжа, ж

Марина поставила кастрюлю на плиту и уставилась в окно. За стеклом мокрый ноябрь размазывал фонари по асфальту — оранжевые кляксы в чёрной луже у подъезда. Она машинально помешала суп, хотя варить его уже не было никакого смысла: Костя позвонил в половину седьмого и сказал, что задержится. Снова задержится. Третий раз за эту неделю. — Совещание, — сказал он коротко, и в трубке была какая-то тишина, которой там быть не должно. Никакого офисного гула, никаких голосов. Просто тишина и его дыхание. Марина сказала «ладно» и повесила трубку. Потом она сидела на табуретке у плиты и смотрела, как кипит бульон, и думала, что два года назад она бы испугалась этой тишины в трубке. А сейчас просто приняла к сведению. Ей было сорок три. Костя — сорок пять. Дочь Вика — в прошлом году уехала в Питер учиться, и теперь они жили в трёхкомнатной квартире вдвоём, как два незнакомца в купе, которые вежливо уступают друг другу дорогу к розетке. Она знала. Конечно, знала. Знала примерно с весны позап