PRO-путешествия.

Ольга смотрела на свекровь и считала про себя: “Раз, два, три…”. На счёт “десять” она достанет телефон. Покажет фото документов на квартиру. Тех самых, которые Игорь не видел шесть лет. Когда-то она была главным бухгалтером в “СтройАльянсе”. Получала восемьдесят тысяч чистыми. Снимала однушку в центре, ездила на такси, покупала косметику в Дугласе. Потом родился Артём. Игорь уговорил её сидеть дома: “Зачем тебе этот стресс? Я всё потяну”. Она поверила. Родилась Вероника. Ольга так и не вышла на работу. Игорь давал ей двадцать пять тысяч в месяц на четверых. “Хватит, если с головой”, — говорил он. Она научилась экономить. Сосиски брала по восемьдесят девять рублей, самые дешёвые. Веронике перешивала старые джинсы Тёмы — штаны как штаны, никто не заметит. Последнее новое платье купила два года назад на Wildberries за тысячу двести. Игорь называл её жизнь “сидением дома”. Будто семь лет с двумя детьми в трёшке — отпуск на Мальдивах. Свекровь Нина Петровна приезжала раз в неделю. Садил

Я сидела за столом и смотрела на цифры в Excel. Сто двадцать три тысячи рублей за два месяца. На дачу свекрови. Которую Максим каждую субботу чинил, красил, ремонтировал. Пока мы с детьми ждали его дома. Я распечатала таблицу. Положила на стол. И подумала: “Сегодня он это увидит”. Всё началось в мае, когда ушел его отец. Елена Сергеевна сидела на диване и плакала. Максим стоял рядом, растерянный, не знал, что делать. Отца похоронили. Свекровь осунулась, постарела сразу на десять лет. — Максимушка, — голос у неё дрожал, — я не могу больше одна в этой квартире. Везде твой отец. Его тапки, его кружка. Отвези меня на дачу. Хоть на лето. Там легче. Максим кивнул сразу. Я это видела. Он чувствовал вину. Будто должен был спасти отца от инфаркта, а не смог. — Правда, там после зимы ничего не работает. Воду надо подключать, печку… — Ты же умеешь! — она схватила его за руку. — Отец всегда сам всё делал, теперь ты должен. Я одна осталась. Совсем одна. Я подошла. — Елена Сергеевна, может

В тот вечер я впервые не согласилась. И впервые увидела, как быстро меня можно вычеркнуть. Максим пришёл в десять. Бросил куртку на диван, открыл холодильник. — Вик, в пятницу у меня корпоратив. Потом я коллег к нам пригласил. Приготовь что-нибудь на стол, человек пять семь будет. Закрыла ноутбук. Посмотрела на него. — Нет. Обернулся. Банка пива застыла у рта. — Что? — Не буду готовить. У меня много работы по проекту. Закажи доставку. Поставил банку на стол. Медленно. — Виктория. Ты серьёзно? — Да. Кивнул. Взял куртку и вышел. Хлопнул дверью так, что задрожали стёкла. Вернулся через час. Я села напротив. Руки сцепила на коленях. — Макс, нам надо поговорить. — О чём? — О нас. Мне кажется, ты меня не видишь. Я не декорация в твоей жизни, я… — Вик. — Он потёр переносицу. — Давай разведёмся. Мир качнулся. — Что? — Я подумал. Нам пора расходиться. — Из-за корпоратива? Из-за того, что я один раз отказала? — Не из-за корпоратива. — Он сел рядом, взял меня

Чашка треснула, когда я поставила её на стол. Тонко, почти вежливо. Я даже не сразу поняла, что звук — от фарфора, а не от меня. Кофе пополз по скатерти, оставляя бурое пятно — неровное, без формы, как жизнь, в которой давно нет маршрута. — Ты опять купила не тот, — сказал Игорь, не поднимая глаз. Я вытерла стол рукавом домашней кофты. Молча. Так, как делала уже много лет. Мы были женаты восемнадцать лет. Я всегда говорила подругам: у нас нормальный брак. Без истерик. Без битья посуды. Просто взрослые люди. Правда была в том, что взрослой была только я. Я решала, куда поедем в отпуск. Решала, когда менять холодильник. Когда ему лечить зуб. Когда лучше промолчать, чтобы не раздувать. Когда поддержать. Когда взять ещё одну подработку. Игорь любил повторять: — Ты у нас умная. Ты лучше знаешь. Сначала это звучало как доверие. Потом — как удобство. Потом — как приговор. Конфликт случился в обычный вторник. Не в праздник. Не в годовщину. В день, когда я задержалась на работе и п

В «Перекрёстке» на Гагарина я увидела мужа. Он катил тележку с памперсами Pampers Premium, детским печеньем и пюре. Рядом — девчонка в розовой куртке. На руках младенец в розовом пледе. Месяц назад Андрей сказал: «Другой нет. Просто устал от тебя». Я стояла в десяти метрах. Держала корзину с хлебом и молоком. Ноги не слушались. Он гладил ребёнка по голове. Улыбался. Девушка что-то говорила, он кивал. Обычная семья в супермаркете. Только это моя семья была двадцать лет. Развернулась. Бросила корзину у входа и вышла. Всё началось в октябре. Андрей позвонил с работы: «Не готовь ужин». Приехал в восемь, сел напротив. — Лен, я ухожу. Налила чай. — К кому? — Ни к кому. Не могу больше. — Не можешь что? — Жить вот так. С тобой. Двадцать лет. Дочку вырастили, ипотеку в прошлом году закрыли, машину в кредит взяли. Каждое лето на дачу, раз в год на море. Обычная жизнь. Мне хватало. — Другая есть? Он покачал головой. — Устал. От нас. От этой жизни. Вот это убило. Не измена. А «от

«Он тебя не любит, милая. Никогда не любил». Свекровь сказала это так же спокойно, как будто комментировала вязаный узор на спицах. Не поднимая глаз. Я замерла в дверях её комнаты. Воздух был густой, тяжёлый — пахло камфорным маслом, пылью со старых книг и корвалолом, будто в старой аптеке. «Что вы говорите, Анна Петровна?» — мой голос прозвучал хрипло, как будто это был не мой голос. «То, что ты сама давно видела, но боялась назвать. Мой сын женился на тебе по расчёту. У тебя же была та самая трёшка в центре от бабушки. Ему нужен был плацдарм. А ты — тихая, добрая, удобная. Идеальный тыл, пока он строил своё "дело"». Я схватилась за косяк, чтобы не упасть. За окном лил осенний дождь, смывая в серую жижу последние жёлтые листья и всё, что я семь лет считала своей жизнью. «Почему... почему вы молчали все эти годы?» Она наконец отложила вязание. Её светлые, жёсткие глаза — точная копия глаз Ильи — уставились на меня. «Потому что надеялась, что он одумается. И потому что стыдно.

Уведомление всплыло, когда она наливала чай. «Светочка, жду вас в субботу. Торт уже заказала». Телефон лежал экраном вверх на белой скатерти. Я читала автоматически. Светочка — это я. Только Марина Петровна никогда не называла меня Светочкой. И никакой субботы мы не планировали. — Молока? — спросила она, улыбаясь. Я кивнула и посмотрела на Лёвку. Мой трёхлетний сын строил башню из кубиков на ковре, сопел, высунув язык. — Марина Петровна, а можно Лёву на выходные к вам? — сказала я. — Мне со Славой надо к врачу съездить, неудобно с ребёнком. Она замерла. Чашка зависла в воздухе. — Конечно, — сказала она. — Только в субботу у меня дела. Давай в воскресенье? — А какие дела? — Да так, по мелочи. Телефон снова вибрировал. Марина Петровна схватила его и сунула в карман халата. Я улыбнулась. — Ладно. Воскресенье так воскресенье. Дома открыла семейный чат. Написала мужу: «Слав, а твоя мама в субботу занята?» Он ответил через пять минут: «Не знаю. А что?» «Ничего. Просто спроси

Левое плечо выше правого. Стопы носками наружу. Я узнала бы эту походку в темноте. Он шёл к алтарю в сером костюме, и я вцепилась в спинку стула. Семь лет. Прошло семь лет, а я всё помню. Развернулась к Лерке. Она стояла у окна ЗАГСа, поправляла фату, сияла. Моя лучшая подруга. Которая через пять минут выйдет замуж за моего бывшего. Только она не знает, что он мой бывший. Приглашение пришло месяц назад. «Выходи замуж за Олега!» — написала Лерка. Я смеялась над опечаткой. Какого Олега? Жених по фото — айтишник в очках, борода, добрая улыбка. Артём семь лет назад был гладко выбрит. — Кать, ты чего бледная? — Лерка обняла меня за плечи. — Всё нормально? Кивнула. Рот пересох. — Волнуюсь за тебя. Она засмеялась и побежала к подружкам. Артём стоял рядом со свидетелем, смотрел в телефон. Не видел меня. Я достала телефон. Полезла в архив переписок. Семилетней давности. «Прости. Я больше не могу». «Не пиши мне. Пожалуйста». Последние сообщения. Я тогда удалила его из друзей, стёрл

Мужчина на каталке смотрел на меня мутными глазами. Седые волосы, заострившееся лицо, трясущиеся руки. Я читала его карту: Морозов Иван Петрович, 56 лет, инфаркт миокарда, состояние критическое. — Доктор… — прохрипел он. — Помогите… Я посмотрела на него. И узнала. Двадцать лет назад этот человек швырнул мне в лицо слова, от которых я хотела умереть. — Доктор, — позвала медсестра. — Будем оперировать? Я молчала. Пять секунд. Десять. — Татьяна Ивановна? — Да, — выдохнула я. — Готовьте к операции. Иван закрыл глаза. Не знаю, узнал ли он меня. Но я помнила всё. 20 лет назад. Роддом. Я только родила. Лежала в палате, смотрела в окно. Иван должен был приехать за мной через час. Он приехал с сумкой из секонд-хенда. — Что это? — я вытащила кофточку. Она пахла чужим порошком и сигаретами. — Детская одежда. — Ваня… это же б/у… — И что? Нормальные вещи. — Он швырнул сумку на кровать. — Или ты думала, я буду покупать новое? На один месяц? — Но… — Никаких «но». Коляску тоже возьм

Коробка была обёрнута в мятую газету. Свекровь протянула её через стол, даже не глядя в глаза. — Это тебе. С пятнадцатилетием семейной жизни. Я развернула. Внутри лежали домашние тапочки. Стоптанные, с серыми стельками и разлохматившимся мехом. На подошве ещё виднелись чьи-то следы. Гости замолчали. Моя мама сжала салфетку. Сестра Игоря уткнулась в телефон. Галина Петровна — свекровь — спокойно отпила чай. А муж даже не дёрнулся. Просто отпил сока и уставился в тарелку. — Мам, ты чего? — только и выдавил он. — А что? Хорошие тапки, импортные. Мне малы стали, пусть Лена носит. Я сжала коробку. Пятнадцать лет брака. Три выкидыша, которые она называла «божьей волей». Кредит на их дачу, который мы до сих пор выплачиваем. И вот — её старые тапочки. — Спасибо, — сказала я. — Очень… практично. Гости начали расходиться через полчаса. Быстро, неловко, будто с похорон. Ночью я не спала. Листала фотографии наших годовщин. Первая — Игорь подарил браслет, я плакала от счастья. Пятая — пое