Лабиринты Рассказов

Вы когда-нибудь замечали, как меняется лицо человека, когда он понимает, что деньги только что проплыли мимо его носа? Не просто деньги, а, скажем, пять миллионов рублей, упакованные в сталинский кирпич с высокими потолками в центре города. Я вот заметила. Вчера. На собственном юбилейном ужине. Я сидела во главе стола, поправляла кружевную салфетку под вазой с пионами и смотрела на свою семью. Дочь Лена, уставшая, с вечной морщинкой тревоги между бровей. Старший внук Игорь — лощеный, в костюме, который стоит как моя пенсия за полгода, с телефоном, приросшим к ладони. И младший, Пашка. В вытянутом свитере, с обветренными руками, накладывающий себе оливье с таким аппетитом, будто не ел три дня. Игорь только что закончил тост. Он говорил красиво, гладко, как по писаному, про «долг перед корнями» и про то, что ему с невестой Кристиной пора бы «вить свое гнездо», намекая, что моя трешка для этого гнезда — идеальная база. Он даже паузу сделал, ожидая, что я сейчас расплачусь от умиления и

Бумага была теплой. Словно она только что вылезла из банкомата, хотя лежала во внутреннем кармане Витиного пиджака, наверное, полдня. Я нащупала её случайно — привычка, выработанная тридцатью годами брака: проверять карманы перед стиркой, чтобы не постирать паспорт или забытую заначку в сто рублей. Но это были не сто рублей. Я разгладила чек на кухонном столе, прямо поверх клеенки в цветочек, которую давно пора было менять, да все денег жалели. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в черные муравьиные строчки. «Остаток на счете: 1 024 000 рублей». Сначала я подумала, что ошиблась в нулях. Протерла очки краем домашнего халата. Нет. Миллион. Миллион двадцать четыре тысячи. В ушах зазвенело. Я опустилась на табуретку, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота. Три года. Три проклятых года мы живем, считая каждую копейку. Я штопаю колготки, замазываю лаком стрелки. Виктор ходит в одной и той же куртке, у которой манжеты обтрепались до ниток. Мы не покупаем сыр дороже пятисот рубле

Я смотрела на свои руки, и они дрожали. Мелкая, противная дрожь, которую невозможно унять, даже если сжать кулаки до побеления костяшек. В воздухе висел тяжелый запах валерьянки и пережаренного лука — запах, который теперь, казалось, пропитал даже обои. Напротив меня, у окна, сидела Тамара Ивановна. Она не плакала. Она сидела с тем скорбно-торжественным выражением лица, с каким обычно принимают соболезнования на похоронах или выслушивают приговор врача. Только вот «умерла» здесь не она, а моя спокойная жизнь. — Я ведь как лучше хотела, Алиночка, — тихо, но с нажимом произнесла она, разглаживая несуществующую складку на скатерти. На моей льняной скатерти, которую она достала из шкафа без спроса, потому что «клеенка — это для общепита». — Ты устаешь, Витенька голодный, а у меня опыт... — Опыт? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает та самая лава, что спала три года нашего брака. — Тамара Ивановна, вы выбросили вещи моей бабушки. Вы назвали их хламом. — Потому что это и есть хл

— Мы решили пожить у вас годик, пока делаем ремонт, — сестра мужа уже заносила чемоданы, не разуваясь. Я стояла в коридоре с кухонным полотенцем в руках и смотрела не на неё, а на пол. На тот самый дубовый паркет, который мы с Андреем циклевали и лакировали прошлым летом, потратив на это весь отпускные. Валентина, моя золовка, перешагнула порог уверенно, по-хозяйски. С ее массивных ботинок на сияющий лак шлепнулся кусок грязного мартовского снега. Он медленно таял, превращаясь в мутную лужу, и в этой луже я видела отражение конца своей спокойной жизни. — Оля, ну чего ты застыла? — Валя бросила тяжелую сумку прямо у вешалки, едва не сбив мое пальто. — Встречай гостей! Андрюша, ты где? Иди, помоги сестре, у меня там еще коробки в такси! Андрей вышел из кухни, жуя бутерброд. Он замер, увидев гору вещей. В его глазах мелькнула паника, которую он тут же прикрыл виноватой улыбкой. Он знал. Он точно знал, что она приедет, но струсил мне сказать. — Валя? — промямлил он. — А мы… мы не ждали т

Знаете, говорят, что предательство имеет вкус. У моего оно было со вкусом антоновских яблок и дорогого коньяка. Я стояла посреди огромной гостиной, сжимая в руках накрахмаленную до хруста салфетку, и мне казалось, что воздух в комнате закончился. Валера, мой муж, с которым мы расписались всего полгода назад, даже не смотрел на меня. Он поправлял запонки — золотые, тяжелые, подарок того самого начальника, ради которого сегодня затевался этот спектакль. — Ты не поняла, Оль? — его тон был будничным, словно он просил передать соль. — Петр Семенович не любит шума. А твои... ну, скажем честно, они простоваты. Антошка обязательно ляпнет что-то про свои компьютерные игры, Даша придет в джинсах. Это не тот уровень. Я смотрела на его спину, обтянутую дорогой рубашкой. В духовке доходил гусь, маринованный по рецепту моей бабушки. В прихожей уже слышался смех моих детей, которые ехали через весь город, чтобы поздравить «дядю Валеру» с юбилеем. А он, мой «каменная стена», мой «шанс на женское сча

Я помню, как звенела ложка в чашке. Дзынь-дзынь. Размеренно, лениво. Свекровь, Галина Петровна, всегда мешала чай так, будто от этого зависело вращение Земли. Мы сидели на веранде, которую Игорь закончил стеклить всего месяц назад. Запах свежей сосновой вагонки смешивался с ароматом остывающего шашлыка и вечерней прохладой. Это был тот самый «идеальный семейный вечер», ради которого мой муж пять лет не был в отпуске. Игорь сидел напротив матери, уставший, с серыми тенями под глазами, но довольный. Он только что показывал ей новую систему полива. Он ждал. Господи, как же он ждал, что она скажет: «Молодец, сынок». Галина Петровна отхлебнула чай, поморщилась — горячо — и, глядя куда-то поверх головы Игоря, на куст жасмина, буднично произнесла: — Я тут подумала... и переписала дачу на Виталика. Ему нужнее. Документы в понедельник заберем из МФЦ. Мир не рухнул. Птицы не замолчали. Просто воздух стал плотным, как вата. Игорь замер с куском хлеба в руке. Он даже не моргнул. — Что? — его гол

Знаете, какой звук самый страшный на свете? Не скрежет тормозов и не вой сирены. Самый страшный звук — это тихий, сухой шелест тетрадного листа, вырванного из середины, когда его кладут на кухонную клеенку. Я тогда влетела в квартиру, как на крыльях. В одной руке — «Наполеон» из лучшей кондитерской, в другой — бутылка игристого, которое стоило как три моих обычных обеда. Мне тридцать пять, и сегодня я наконец-то пробила свой стеклянный потолок. Меня назначили начальником отдела логистики. Я хотела кричать, обнимать маму, планировать ремонт на даче, купить ей ту шубу, на которую она пять лет косится в витрине. — Мам, танцуй! — крикнула я с порога, сбрасывая туфли. — Теперь заживем! Оклад повысили на сорок процентов, плюс бонусы! Мама сидела на кухне. Спина прямая, как палка, губы поджаты в ниточку. Чайник даже не согрет. Она посмотрела на торт так, будто я принесла дохлую крысу, и медленно, не моргая, пододвинула ко мне тот самый листок в клеточку. Там, убористым почерком бывшей учите

Звук был отвратительный. Металлический скрежет, потом глухой удар где-то в недрах капота, и наша старенькая «Шкода» дернулась в последний раз, замирая посреди оживленного перекрестка. Антон ударил ладонями по рулю. Он не кричал, не ругался, просто опустил голову на руки. В этой тишине я услышала, как рушится наш хрупкий финансовый баланс. Эта машина была не просто транспортом — она была нашей кормилицей. Антон таксовал на ней по вечерам и в выходные, и именно эти деньги закрывали ипотеку и кредитку, которую мы все-таки распечатали, чтобы собрать детей в школу. — Двигатель, — глухо сказал он, не поднимая головы. — Это капиталка, Оль. Минимум сто тысяч. У нас не было ста тысяч. У нас было пять тысяч до зарплаты, которую на заводе задерживали уже вторую неделю. Мы оказались в яме. И самое страшное было не отсутствие денег, а мысль, которая молнией пронзила нас обоих: единственным человеком в семье, у кого прямо сейчас могла быть такая сумма, была Галина Петровна. Та самая бабушка, у кот

— Твоя зарплата теперь будет уходить на мой кредит, я тебя вырастила! — Галина Петровна с глухим стуком припечатала ладонью пачку квитанций к кухонному столу. Я замерла с ложкой в руке. Ванечка, которому только исполнилось полгода, возился в стульчике, размазывая кабачковое пюре по щекам. В кухне пахло кипяченым молоком и осенней сыростью, просачивающейся сквозь старые деревянные рамы. Этот запах бедности и уюта я знала с детства, но сейчас он отдавал горечью. Я медленно подняла глаза на свекровь. Она стояла надо мной, как монумент советской эпохи: прямая спина, свежая укладка, пальто не снято, только расстегнуто — знак того, что она здесь не гостья, а ревизор. Её фраза повисла в воздухе, абсурдная, тяжелая, как чугунная сковорода. — Галина Петровна, вы, кажется, оговорились, — тихо сказала я, стараясь не разбудить в себе истерику. — Вы вырастили Олега. Моего мужа. А меня вырастила моя мама. — Не придирайся к словам! — отмахнулась она, садясь на табурет без приглашения. — Муж и жена

Анна снова набрала номер матери. Гудки шли, но трубку не брали. Она знала — её видят на экране, просто не хотят отвечать. Так продолжалось уже две недели. Две недели тишины, в которой она внезапно оказалась лишней в собственной семье. Всё началось с одного, на первый взгляд, обычного звонка. Сестра, Марина, позвонила поздно вечером. Голос у неё был сдавленный, уставший, будто она не спала несколько ночей подряд. Марина говорила быстро, сбивчиво, словно боялась, что Анна перебьёт или откажет. Она объясняла, что у них с мужем срочный проект, что няня внезапно попала в больницу, что маленькая Лизонька — год и месяц — требует постоянного внимания. Марина говорила и говорила, а потом, наконец, произнесла главное: попросила Анну приехать к ним хотя бы на неделю и посидеть с ребёнком. Анна молчала, сжимая телефон в руке. Она любила племянницу. Но внутри у неё всё сжалось. Потому что этот отпуск она ждала целый год. Единственный за долгое время. Она работала бухгалтером в крупной фирме, где