Вероника Петровна

— Ты что, совсем голову потеряла?! — Мать стояла посреди кухни, держа в руках Ленину кружку с чаем, будто собиралась её запустить. — Он же старше тебя на двенадцать лет! Двенадцать, Лена! — Мам, ну что за крик с утра... — Это не крик! — Валентина Сергеевна поставила кружку на стол с таким грохотом, что ложечка подпрыгнула. — Это разговор. Нормальный, человеческий разговор, который ты почему-то не хочешь слышать. Лена потянулась к холодильнику. Внутри было пусто, если не считать банки с огурцами и чьего-то одинокого йогурта. Она закрыла дверцу и повернулась к матери. — Сергей хороший человек. — Хороший! — мать засмеялась коротко, без веселья. — Хороший! В его возрасте у нормальных людей уже семья, дети, ипотека выплачена. А он что? Ходит по молоденьким, хорошенький такой. — Он разведён. Это не преступление. — Разведён! — Валентина Сергеевна схватила полотенце и начала вытирать чистый стол. — Значит, от него уже одна ушла. Умная женщина, видать. А ты следующая на очереди? Лена промолчал

— Всё. Больше не варю. Надежда поставила на стол пустую кастрюлю и отошла к окну. Не оглянулась. Виктор опустил газету. Поверх очков посмотрел на кастрюлю. Потом на жену. — Ты чего? — Ничего. Слышал, что сказала. — Надь, ну не дури. — Он отложил газету. — Я с работы еле доехал, пробки до самого моста. Есть охота. — В холодильнике колбаса. Хлеб на столе. — Колбаса. — Виктор медленно снял очки, потёр переносицу. — Надежда, мы сорок лет вместе. Ты каждый день суп варила. Каждый! И сегодня что — забастовка? — Не забастовка. Решение. Она так и стояла у окна. Смотрела во двор, где соседский кот вальяжно шёл по бордюру, не спеша, будто ему весь мир принадлежал. Надежда подумала: вот умная животина. Никому ничего не должна. — Какое ещё решение? — Виктор встал, подошёл к плите, заглянул в кастрюлю. Пусто. Даже не замоченная. — Ты вообще начинала? — Нет. — Почему? Она наконец повернулась. Виктор увидел её лицо и почему-то замолчал. — Потому что устала, Витя. — От чего устала? Ты дома сидишь! —

— Лариса, ты опять не послушала меня?! Голос Виктора летел из коридора в кухню, как снаряд. Лариса даже не обернулась. Домешивала тесто, локоть ходил размеренно, мука пылила на клеёнку. — Я тебя предупреждал! Ясно и чётко — не трогай этот шкаф! — Слышу, слышу. — Не слышишь! Если бы слышала — не трогала бы! Он встал в дверях кухни. Пятьдесят четыре года, живот вперёд, тапки шлёпают. Виктор смотрел на жену с таким видом, будто она только что продала квартиру без его ведома. — Шкаф в прихожей стоял ровно. Ровно! А ты его передвинула. — На двадцать сантиметров. — Мне всё равно на сколько! Я сказал — не трогать. Лариса положила ложку. Вытерла руки о передник. Медленно повернулась. — Витя. Я тридцать лет в этом доме хожу боком мимо того шкафа. Тридцать лет. Он стоял так, что в прихожей не развернуться было. Я его сдвинула. Теперь нормально. — Это мой дом! — И мой тоже. Виктор открыл рот. Закрыл. Снова открыл — и ушёл в комнату. Только тапки прошлёпали по паркету. Лариса постояла секунду. По

— Всё. Хватит. Или ты выбираешь меня, или я собираю вещи прямо сейчас. Нина поставила тарелку на стол так, что ложка подпрыгнула и упала на пол. Коля даже не посмотрел в её сторону. Сидел, уставившись в телефон, большим пальцем листал что-то — снова, снова, снова. — Коль. Ты слышишь меня вообще? — Слышу, слышу. — Он наконец положил телефон экраном вниз. — Что опять случилось? — Что случилось?! — Нина отодвинула стул и села напротив. — Твоя мать звонила сегодня три раза. Три! Первый раз в семь утра — узнать, не заболел ли ты. Второй — уточнить, что ты ел на завтрак. Третий — напомнить, что в пятницу у Стёпы день рождения и ты должен там быть. — Ну и что? Стёпа — мой племянник. — Коля, в пятницу — наша годовщина. Десять лет, между прочим. Он моргнул. Потянулся к телефону. — Я помню. — Да? Тогда почему ты уже пообещал маме, что приедете вместе? С тобой. И со мной заодно. Пауза. Коля почесал висок. — Ну, она просила... Стёпке пять лет исполняется, это же важно... — А мне что исполняется?

— Мам, только не говори им, где работаешь. Ладно? — Вика не смотрела на неё. Крутила браслет на запястье, глаза в телефон. — Скажи, что на пенсии или типа того. Галина Семёновна поставила сумку на табурет. Медленно. Сняла куртку, повесила на крючок. — Это кому не говорить? — Ну... Антон приедет. С родителями. — Вика наконец подняла взгляд, но тут же отвела. — Они люди серьёзные. Папа у него в строительной компании, мама преподаёт в университете. Понимаешь? — Понимаю. — Галина прошла на кухню, включила чайник. — Значит, я должна притвориться, что меня нет? — Я этого не говорила! — А что ты говорила? Вика встала, прислонилась к косяку. В свои двадцать шесть она умела делать такое лицо — взрослое, усталое, будто это не она просит, а объясняет что-то очевидное несмышлёному ребёнку. — Мам. Ну ты же понимаешь. Уборщица в подъезде — это... Ну как тебе объяснить. — Объясни. — Это звучит... несерьёзно. Они подумают непонятно что. Чайник загудел. Галина достала кружку, пакетик чая. Руки делали

— Люда, ты опять не перевела? Я тебе уже три раза написала! Телефон лежал на краю стола. Людмила смотрела на него, не двигаясь. За окном гудел автобус, соседи сверху что-то тащили по полу — методично, туда-сюда, туда-сюда. Она налила чай, поставила кружку обратно, так и не отпив. — Мам, я слышу тебя. — Слышит она! Уже десятое число! У меня холодильник пустой стоит! Людмила сделала глоток. Горячий, почти обжигающий. Хорошо. — Мам, я перевела на прошлой неделе пять тысяч. — Пять тысяч?! Это что, деньги?! Ты думаешь, на пять тысяч можно прожить?! Мясо знаешь сколько стоит? — Знаю. Я сама его покупаю. — Ты себе покупаешь! А про мать забыла! Я тебя растила, я тебе всё отдала, а ты мне пять тысяч раз в месяц и доволен совет! Людмила отодвинула кружку. Встала, подошла к окну. Двор как двор — качели без сиденья, три машины, кот на капоте. — Мам, у меня зарплата двадцать две тысячи. Аренда — двенадцать. Остаётся десять на всё. — Ну и что? Я при чём? Ищи работу лучше! — Я ищу. — Плохо ищешь! Во

— Значит так, — Виктор Семёнович поставил на кухонный стол пакет с инструментами и обвёл взглядом квартиру, словно прикидывал, сколько здесь стоит каждый квадратный метр. — Ремонт делаем по-нормальному. Я договорился с бригадой. Они завтра приедут, снимут эти твои обои. — Папа, мы не просили, — Лена взяла чайник, поставила на плиту. — У нас свои планы были. — Планы! — он фыркнул, достал из пакета рулетку, потянул ленту через всю комнату. — Я видел твои планы. Плитка в ванной — рынок, второй сорт. Я в таком жить бы не стал. Андрей стоял у окна, смотрел во двор. Внизу тётка с собакой нарезала круги вокруг лавочки. Одно и то же каждый вечер. Как и тесть с рулеткой. — Виктор Семёнович, мы сами справимся. — Ты справишься! — тесть бросил рулетку на стол, она поехала и упала на пол. Никто не поднял. — Ты, Андрюша, в прошлый раз так справился, что я три месяца потом розетку в коридоре чинил. Помнишь? — Помню. Вы её сами и сломали, когда переставляли тумбочку. В кухне стало тихо. Лена повернул

— Это чьи духи?! — Нина поставила сковородку на плиту с таким грохотом, что кот Мурзик сиганул под диван. — Валера, я тебя спрашиваю! Валерий Степанович не оторвался от телевизора. Только плечом повёл. — Какие духи? Ты о чём вообще? — Вот о чём! — Она швырнула пиджак на спинку стула. — Понюхай воротник. Давай, нюхай! Это «Шанель»? У меня «Шанель» есть? У меня есть? — Нина, не заводись с пол-оборота. Может, в маршрутке кто-то рядом стоял. — В маршрутке! — она засмеялась, но как-то нехорошо. — Конечно. В маршрутке. Ты на работу на маршрутке ездишь двадцать лет, и вдруг — на тебе. Надушили прямо в воротник. Валера встал. Потянулся, покряхтел. — Я спать. — Иди-иди. — Нина смотрела ему в спину. — Спи. Она долго стояла на кухне. Котлеты стыли на тарелке. За окном октябрь гонял листья вдоль гаражей, и фонарь у подъезда мигал — третий месяц мигал, никто не чинил. Ночью она не заснула. Утром он ушёл на работу в половину восьмого, как всегда. Нина убрала со стола, вымыла чашки. Потом — не зная

— Нинка, ты совсем стыд потеряла?! — Галина Фёдоровна влетела на кухню, шлёпнув дверью так, что посуда на полке звякнула. — Соседи говорят, ты по рынку ходишь, у людей копейки выпрашиваешь! Мать своей подруги! Нина стояла у плиты, помешивала суп. Не обернулась. — Слышишь меня или нет?! — Галина обошла её, встала напротив. — Я тебя спрашиваю! — Слышу. — И что молчишь?! Объясни мне, нормальному человеку, как ты докатилась до такого! Ладно, пенсия маленькая — у всех маленькая. Но побираться?! Нина отложила ложку. Посмотрела на невестку долгим взглядом — таким, каким смотрят на что-то далёкое и не особо интересное. — Галочка, суп закипит. — Да плевать на суп! — Галина схватила её за рукав старого халата. — Ты понимаешь, что ты нас позоришь?! Мой Серёжа — начальник отдела, мы приличная семья! А его мать по рынку с протянутой рукой! — Я не с протянутой рукой. — А с какой?! Тамара Кузьминична сама видела! Говорит, ты у Зинаиды двести рублей просила! Прямо у прилавка! Нина взяла ложку обратно

— Мам, ты серьёзно? Он опять взял деньги со счёта?! Валентина Степановна поставила чайник на плиту с таким грохотом, что кот Мотя метнулся под диван. — Не кричи. Соседи услышат. — Да пусть слышат! — Ирина швырнула сумку на табуретку. — Я полгода откладывала! Полгода, мама! По три тысячи каждый месяц. А он раз — и нет ничего! — Он твой брат. — Он взрослый мужик сорока двух лет, у которого вечно кончаются деньги! — Ирина прошла на кухню, встала у окна. За стеклом сыпал мелкий ноябрьский дождь. — Где он сейчас? — Придёт к ужину. — Отлично. Дождусь. Мать разворошила что-то в шкафчике над раковиной, не глядя на дочь. — Ира, он попросил. Сказала бы мне, я бы предупредила... — Ты знала?! Пауза. Такая, что слышно было только капель за окном и тихое урчание чайника. — Он сказал, срочно нужно. Долг отдать. — Какой долг, мама? Какой ещё долг? — Ирина взяла со стола солонку, повертела в руках, поставила обратно. — У него каждый месяц новый долг. То Колька, то Петька, то ещё кто-то. Это уже не дол