Вероника Петровна

— Галь, ты сковородку не туда повесила. Галина Петровна замерла у плиты. Половник завис над кастрюлей. — Куда не туда? — Ручка должна смотреть влево. Я же объяснял. — Витя. — Она медленно повернулась. — Ты объяснял мне, куда вешать сковородку? — В прошлую среду. Ты, видимо, не запомнила. Тридцать один год она вешала эту сковородку куда хотела. Тридцать один год Виктор Семёнович уходил в шесть утра на комбинат и возвращался в восемь вечера — усталый, молчаливый, пахнущий металлом и мазутом. Ел что дают, говорил спасибо, засыпал у телевизора. Идеальный муж, если честно. Три месяца назад ему дали льготную пенсию по вредному производству. Пятьдесят два года, здоровый как бык, и теперь — дома. Постоянно. Везде. С мнением по каждому поводу. — Галь, ты чай заварила слабый. — Галь, шторы надо стирать раз в месяц, а не раз в сезон. — Галь, у соседей собака лает — ты б поговорила с ними, ты же знакомая. Она подошла к окну. За стеклом — ноябрь, мокрый асфальт, голые тополя. — Витя, — сказала она

— Папа, мне надо с тобой поговорить. Серьёзно. Нина поставила тарелку с пирожками на стол так, что они едва не разлетелись. Отец, Геннадий Степанович, семидесяти двух лет, с натруженными руками и хитрющими глазами, даже не поднял взгляда от газеты. — Ну говори. Я слушаю. — Ты слушаешь или делаешь вид? — Нина, ну чего ты сразу в бутылку лезешь? Я вот он, сижу, никуда не бегу. Она опустилась на табурет напротив. Сложила руки на столе. Помолчала секунду. — Лариса мне вчера позвонила. Пауза. Отец наконец отложил газету. Медленно, без спешки — как человек, которому спешить уже некуда и незачем. — И чего она тебе наговорила? — Что ты переписал на неё дачу. Геннадий Степанович потянулся к кружке с чаем. Отпил. Поставил обратно. — Было дело. У Нины перехватило дыхание. Она ждала отрицания. Ждала — ну, папа, да ты что, это неправда, Лариска всё напутала. А он сидит и кивает. Было дело. — Па-па. Это наша дача. Мы с мамой там каждое лето. Я там выросла. Там мамины розы! — Розы никуда не денутся.

— Мама, это Алексей. Мой сын. Валентина Михайловна стояла в дверях собственной кухни и смотрела на незнакомца, которому было лет двадцать пять, не больше. Высокий, с цепким взглядом серых глаз. Джинсы дорогие, куртка новая. Улыбается — а улыбка такая, будто одолжение делает. — Здравствуйте, — сказал незнакомец. Не «бабушка». Не «Валентина Михайловна». Просто — здравствуйте. Её сын Игорь стоял рядом и смотрел куда-то в сторону холодильника. — Он из Самары приехал. Ненадолго. Я подумал... — Ты подумал, — повторила Валентина Михайловна. Не вопрос. Констатация. Она прошла к плите, переставила кастрюлю. Потом ещё раз переставила. Суп варился, пар шёл, в кухне было тепло — и вдруг стало тесно. — На сколько? — Мам... — Я спрашиваю на сколько приехал. Алексей сам ответил: — Недели на две. Может, три. Валентина Михайловна повернулась. Посмотрела на него внимательно — на эту куртку, на эти руки в карманах, на этот спокойный взгляд человека, который привык, что всё как-нибудь устроится. — Игорь,

— Нина, ты совсем с ума сошла? — Галина Петровна швырнула на стол листок с распечаткой. — Через Москву! Это ж двое суток в дороге! Нина не повернулась. Продолжала складывать вещи — методично, молча. Свитер. Потом ещё один. — Я слышу тебя, мам. — Слышишь! — Галина Петровна прошлась по комнате. Остановилась у окна, уставилась на двор. — Прямой поезд — двенадцать часов. Прямой! А ты придумала — через Москву, через пересадку, через... — Так дешевле. — Дешевле! — мать резко обернулась. — Ты уже два года не была дома, а теперь ещё и тянуть будешь лишние сутки! Нина подняла взгляд. Тридцать восемь лет, и всё равно — как девчонка под этим взглядом. — Мам, билет куплен. — Верни! — Нельзя вернуть. Невозвратный. Галина Петровна шумно выдохнула. Взяла со стола листок, посмотрела на него ещё раз — будто надеялась, что цифры изменятся. — Москва, значит, — сказала она уже тише. — Зачем тебе Москва? — Пересадка шесть часов. Хочу город посмотреть. — Какой город! Ты там была сто раз! — Восемь лет назад

— Нинуля, я тут подумала — может, вы с Колей переедете к нам? Места много, и мне веселее будет! Нина поставила чашку на стол так осторожно, словно та была сделана из бумаги. Свекровь — Галина Степановна — сидела напротив с видом человека, который только что сделал щедрый подарок. Руки сложены на коленях. Улыбочка. Та самая, которую Нина за три года замужества научилась читать как приговор. — Спасибо, Галина Степановна. Надо с Колей поговорить. — Да чего говорить! Он сам предложил! Мы вчера с ним всё обсудили. Нина медленно подняла взгляд. — Вчера? — Ну да. Пока ты на работе была. Я приехала, мы и поговорили по-человечески. По-человечески. Значит, без неё. Коля пришёл в половине восьмого — румяный, довольный, с пакетом из магазина. — Нин, мам звонила, говорит, ты согласилась? — Я сказала, что подумаю. — Ну это же одно и то же! Нина отложила полотенце. — Коля. Она хочет переехать к нам. Насовсем. Ты понимаешь, что это значит? — Ну мама одна, ей тяжело... — Ей семьдесят два года, она сам

— Ну и где твой хвалёный Андрюша? — Тётя Галя поставила на стол кастрюлю — Час уже жду! — Едет. Пробки. — Пробки! — Галя фыркнула. — Мой Витя никогда в пробках не застрял. Тридцать лет, и ни одного опоздания на семейный стол. За столом сидели человек десять. Свекровь Нина Степановна во главе, рядом деверь Костя с женой Ирой, дальше — племянники, двоюродная тётка, кто-то ещё из тех, кого Наташа путала по именам. День рождения свекрови. Сорок человеко-минут ожидания. Телефон молчал. Наташа написала ещё раз: Где ты? Три галочки. Прочитано. Ответа нет. — Может, начнём без него? — предложила Ира, невестка, которая всегда умела говорить то, что все думают, но стараются не вслух. — Неудобно, — сказала Наташа. — Кому неудобно? — Нина Степановна разгладила скатерть. — Мне неудобно сидеть голодной в собственный день рождения. Наташа набрала снова. Гудки. Длинные, пустые. Он не брал. — Да что там у него, — пробормотал Костя, — с утра же нормально всё было. — С утра, — повторила Наташа. Потому ч

— Ты суп сегодня варила? Людмила Степановна зашла на кухню и сразу к плите. Подняла крышку, заглянула в пустую кастрюлю. Крышка легла обратно с лёгким звоном. — Нет, — сказала дочь и не обернулась. Стояла у окна, листала что-то в телефоне. — Как нет? А обедать что будем? — Бутерброды. Хлеб есть, колбаса есть. — Да ты что, — Людмила Степановна отодвинула табуретку и села. — Бутерброды. Ты серьёзно? Борис придёт с работы, ему горячее надо. — Борис взрослый человек, мам. Сам сварит. — Сварит... — Людмила Степановна повторила это слово, будто попробовала на вкус и выплюнула. — Это ты так говоришь, потому что тебе всё равно. Наташа наконец отложила телефон. — Мне не всё равно. Просто я сегодня устала. — Устала! — Людмила Степановна всплеснула руками. — Я в твои годы с утра смену отстою, потом в магазин, потом суп, второе, ещё и полы помою. И никто не слышал, чтоб я уставала. — Слышал, мам. Мы всё слышали. Уже лет тридцать слышим. Это прозвучало тихо, почти без интонации. Людмила Степановна

— Дима, мама звонила. Хочет приехать в пятницу и остаться на неделю. Света поставила чашку на стол и уставилась на мужа. Не спрашивала — сообщала. Просто смотрела, как он отреагирует. Дима поднял глаза от телефона. Опустил. Снова поднял. — Ну... она же мама. — Она мама. А я кто? Соседка с нижнего этажа? — Света, не начинай. — Я не начинаю. Я заканчиваю. В прошлый раз она прожила у нас две недели, перестирала все мои вещи по-своему, выбросила мой крем для лица, потому что он «химия», и переставила мебель в зале. Ты что-нибудь сказал? Молчание. — Вот именно. Дима отложил телефон. Взял снова. Это его любимый приём — тянуть время, пока буря сама не утихнет. — Я поговорю с ней. — Ты поговоришь. — Света засмеялась, но смех был не весёлый. — Как в прошлый раз поговорил? Когда она сказала, что я кормлю тебя «столовской едой» и ты просто кивнул? — Я не кивал. — Дима. Ты кивнул. Он открыл рот. Закрыл. — Может, ненадолго... — Неделя — это ненадолго? — Ну она уже билеты взяла. Света взяла тряпку.

— Нина, ты где ходишь?! Третий звонок! Галина Михайловна стояла в коридоре в халате, руки в бока. Шесть утра, за окном темень, а она уже тут — как часовой. — Мам, я на работу собираюсь. — Вижу, что собираешься. Кофе кто пить будет? Я варила для тебя, между прочим. Нина молча надела сапог. Второй. Встала, одёрнула пальто. — Нет времени, мам. — Времени у неё нет! — Галина Михайловна прошла на кухню, загремела чашкой. — А я встала ни свет ни заря, сварила, как ты любишь — с кардамоном. — Мам. — Что мам! Пять минут сядь, выпей по-человечески. Нина зашла на кухню. Взяла чашку, стоя у плиты, в пальто, сделала два глотка. — Вкусно, — сказала она. — Конечно вкусно. Я не разучилась ещё. — Мать смотрела на неё внимательно, с прищуром. — Ты чего такая бледная? — Сплю плохо. — Давно сплю плохо, — передразнила Галина Михайловна. — Может, с работы этой уйти надо? Семь лет как проклятая. — Мам, не начинай. — Я не начинаю. Я спрашиваю. Директриса опять что-нибудь? Нина поставила чашку. — Всё нормальн

— Да вы что, серьёзно?! — Тамара Николаевна уставилась на проводницу так, будто та ей только что сообщила о конце света. — Моё место, восемнадцатое, нижнее — и вдруг занято?! — Женщина, не кричите. — Проводница даже не подняла глаза от своей книжечки. — Разберитесь сами. Вагон почти полный. Тамара развернулась к купе. На её полке, раскинувшись как на собственном диване, лежала дама лет шестидесяти пяти. Халат — розовый, в мелкий цветочек. Тапки — уже сброшены. Под головой — чужая подушка в казённой наволочке. — Это моё место, — сказала Тамара. Дама открыла один глаз. — Деточка, у меня спина. Я не могу наверх. Никак. — У меня тоже билет на восемнадцатое. — Ну и что? — Дама закрыла глаз обратно. — Слазь ты наверх, молодая же. Мне семьдесят два года. Семьдесят два! Тамаре было сорок девять. «Молодая» — это слово она запомнила. Сзади в купе протиснулась соседка — худенькая женщина с огромной клетчатой сумкой. Плюхнулась на боковую полку, шумно выдохнула. — О, и у вас тут война? — сказала