САМИРА ГОТОВИТ

— Ты смеешь говорить мне «нет»? Мне?! Матери, которая ночей не спала, когда у тебя в детстве была ветрянка? Ты сейчас стоишь передо мной, вся в золоте и шелках, и жалеешь брату какие-то жалкие полмиллиона?! — голос Зинаиды Львовны дрожал от наигранной театральной истерики, а её пухлая рука сжимала край кухонного стола так, что побелели костяшки. — У него жизнь рушится! Его коллекторы на куски порвут, а ты… Ты просто смотришь на меня своими ледяными глазами? В кого ты такая уродилась, Ольга? В отца своего покойного? Тот тоже копейку лишнюю в дом не нес! Ольга стояла у окна, чувствуя, как холодный осенний ветер просачивается сквозь щель в раме, но закрывать её не спешила. Ей нужен был этот холод. Он помогал держать голову ясной, пока в её собственной кухне, пахнущей свежесваренным кофе и корицей, разворачивалась очередная семейная драма. — Мама, давай без концертов, — тихо, но твердо произнесла она, не поворачиваясь. — Я не «вся в золоте». Это бижутерия. А «шелка» — это полиэстер с распр

— Ты смеешь выставлять мою маму за дверь из-за какого-то кресла?! Она пожилой человек! У неё давление! Ты бессердечная, расчетливая эгоистка, которой важны только твои тряпки и мебель! — Игорь кричал так, что на шее вздулись вены, а лицо пошло некрасивыми пятнами. Он стоял посреди гостиной, загораживая собой грузную фигуру Антонины Павловны, которая картинно прижимала руку к сердцу, второй рукой крепко сжимая ручку своего необъятного чемодана. — Я выставляю её не из-за кресла, Игорь, — тихо, но так, что в комнате сразу стало вакуумно-тихо, ответила Вероника. Она чувствовала ту холодную, звенящую ясность, которая приходит, когда долго терпел, пытался понять, прощал, а потом вдруг осознал: хватит. Больше не будет ни шага назад. — Я выставляю вас обоих, потому что вы спутали мою квартиру с филиалом сумасшедшего дома, где я работаю санитаркой, поваром и банкоматом. Ключи на тумбочку. Оба. Игорь задохнулся от возмущения, открыл рот, чтобы выдать очередную порцию обвинений, но встретился с в

— Ты отдала полмиллиона, которые мы копили три года, своему брату?! На что?! На погашение его очередного кредита за ставку на спорт?! Света, ты в своем уме? Это были деньги на первоначальный взнос! Мы же мечтали съехать из этой однушки! — голос Андрея срывался на хрип, он не мог поверить своим ушам, глядя на жену, которая трусливо вжималась в кухонный уголок. — Андрюша, не кричи, прошу тебя, соседи услышат... — залепетала Светлана, нервно теребя край скатерти. — Пашеньке угрожали коллекторы! Мама звонила, плакала, у неё давление двести! Они сказали, что если не отдадим сегодня, его посадят или... ну, сделают что-то страшное. Это вопрос жизни и смерти! А квартира... квартира подождет. Мы же живем где-то, не на улице... — Подождет?! — Андрей ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Я пашу на двух работах без выходных! Я хожу в одних джинсах три года! Я отказываю себе во всем, чтобы мы могли жить как люди, а не ютиться в этой конуре! А ты просто взяла и спустила всё в уни

— Ты что, правда думала, что я сяду в эту машину? В эту подачку?! Да ты меня за альфонса держишь! Смотри, что я делаю с твоей «заботой», Ксюша! Смотри внимательно! Звон ключей, ударившихся о бетонную стену гаража, прозвучал как выстрел. Маленький блестящий брелок с логотипом известного автоконцерна отскочил рикошетом и с глухим всплеском исчез в темной, маслянистой жиже смотровой ямы, которую Борис демонстративно держал открытой уже неделю. Ксения невольно вздрогнула, словно этот кусок металла бросили в нее. Она стояла у входа в гараж, на холодном осеннем ветру, плотнее запахивая легкое кашемировое пальто — слишком дорогое и неуместное здесь, среди запаха бензина, старой ветоши и мужской злобы. — Борь, это же не подарок... Это нам. Нам обоим, — прошептала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от холодной тоски. — Я просто хотела, чтобы ты перестал мучиться со своим старым «Опелем». Я ведь для семьи старалась. Борис вытер руки грязной тряпкой, не сводя с нее тяжелого, исподлобья, взгл

— Ты называешь это «подарком»?! Ты издеваешься надо мной, Сережа? — голос Алины сорвался на визг, от которого, казалось, задребезжали хрустальные подвески на люстре. — Я просила тебя об инвестиции в мой бренд! О запуске! А ты мне суешь... что это? Ключи от дачи? От этого гнилого сарая с комарами?! Сергей стоял посреди гостиной, все еще держа в протянутой руке маленькую бархатную коробочку, в которой лежал ключ. Его лицо, обычно спокойное и даже немного флегматичное, сейчас посерело. Он медленно, очень медленно опустил руку. Внутри у него что-то оборвалось — тихо, без звона, как перетирается старый канат, удерживающий тяжелый якорь. — Это не сарай, Алина, — сказал он глухо, глядя не на жену, а куда-то сквозь нее, в темное окно, за которым шумел ночной город. — Это дом, который строил мой отец. Я полностью его отреставрировал. Я провел туда газ, сделал отопление. Я думал, мы будем там жить летом... дышать воздухом. — Дышать воздухом?! — она захохотала, и этот смех был страшнее пощечины.

— Витя, ты мне скажи только одно: ты правда думал, что я не замечу? Что я приду в автосалон, как дура, с паспортом, а мне менеджер скажет: «Извините, Ольга Дмитриевна, но ваш муж вчера снял все средства»? Ты на это рассчитывал? Или ты думал, что за ночь три миллиона сами отрастут, как грибы после дождя? — Ольга говорила шёпотом, но от этого шёпота у Виктора по спине бежали мурашки, холодные и липкие, как осенняя морось. Они стояли на кухне съемной «двушки», где обои в цветочек помнили ещё Брежнева, а кран капал с монотонностью китайской пытки. Виктор сидел на табуретке, ссутулившись, и крошил в пальцах кусок черного хлеба. Он не смел поднять глаза. Впервые за семь лет брака он боялся посмотреть на жену. — Оль, ну не начинай, а? — он все-таки выдавил из себя, но голос предательски дрогнул. — Я же не пропил. Я не в казино спустил. Это... это форс-мажор. Ирка позвонила, у неё там... ситуация. Ей срочно нужно было закрыть кассовый разрыв. Иначе её бутик на Патриках — всё, с молотка. Ты же

— Ты хоть понимаешь, что ты не просто деньги отдал? Ты нас только что без крыши над головой оставил! — голос Лены сорвался на визг, но она тут же зажала рот ладонью, испуганно косясь на тонкую стенку, за которой спал пятилетний сын. — Мы завтра должны были ключи получать! Завтра, Вадим! А ты... ты «инвестор», чтоб тебя! Вадим сидел на табуретке посреди кухни, заставленной коробками, и нервно крутил в руках чайную ложечку. Его лицо выражало ту смесь упрямства и испуга, которая бывает у нашкодивших подростков, уверенных, что родители их просто «не понимают». — Ленка, ну не кричи ты, — пробурчал он, не поднимая глаз. — Не отдал я, а вложил. Разницу чувствуешь? Это бизнес. Верняк. Кристинка сказала, через два месяца вернёт с процентами. Мы не просто квартиру купим, мы ещё и ремонт бахнем дизайнерский. Ты же сама мечтала о кухне с островом? Вот будет тебе остров. — Какой остров, Вадик? — Лена обессиленно опустилась на стул напротив, чувствуя, как внутри всё дрожит от холода, хотя на улице с

— А с какой стати я должна продавать свою добрачную квартиру, чтобы оплатить свадьбу твоей дочери, Тамара Ивановна? Вы там ничего не перепутали в своем семейном чате? У Зойки есть жених, вот пусть он и крутится! Хватит уже считать мои квадратные метры, я вам не фонд благотворительности и спонсировать ваши «хотелки» не собираюсь! — голос Марины дрожал от бешенства, но она старалась держать спину прямо. Она стояла посреди собственной кухни, сжимая в руке полотенце так, что побелели костяшки пальцев. Напротив нее, за ее столом, на ее стуле, сидела Тамара Ивановна — свекровь. Женщина пила чай. Громко, со смаком, прихлебывая из блюдца, словно купчиха в пьесе Островского. На ней была новая блузка с люрексом, которая стоила половину зарплаты Марины, и массивные золотые серьги, оттягивающие мочки ушей. — Мариночка, ну зачем же так грубо? — Свекровь отставила блюдце и посмотрела на невестку взглядом, в котором «доброта» была смешана с ядом в пропорции один к одному. — Мы же одна семья. А в семь

— А вы что, всё ещё спите? Полдень уже, солнце высоко, а они всё нежатся! Вставайте, лежебоки, я вам там блинчиков напекла, правда, мука у вас какая-то странная, серая, пришлось своей добавить! Голос Тамары Игнатьевны прозвучал как пожарная сирена в тихом, уютном мире субботнего сна. Этот голос, скрипучий и требовательный, обладал удивительной способностью проникать сквозь стены, закрытые двери и даже сквозь беруши, которые Алина начала использовать ровно две недели назад — в тот самый день, когда свекровь переступила порог их квартиры "погостить пару деньков" и задержалась на неопределенный срок. Алина резко открыла глаза, уставившись в белый потолок. Сердце колотилось так, словно она только что пробежала марафон. Рядом завозился Антон, натягивая одеяло на голову. Его реакция была привычной — спрятаться, переждать бурю, притвориться ветошью. Но Алина знала: спрятаться не получится. Тамара Игнатьевна не из тех, кто понимает намеки или уважает закрытые двери. — Антоша! Алина! Ну сколько

— Ты что, совсем ослепла? Мама только прилегла, а ты каблуками цокаешь, как лошадь полковая! Разуйся в коридоре и иди на цыпочках! — зашипел Андрей, выскакивая из кухни. Его лицо, обычно спокойное и даже немного флегматичное, сейчас было перекошено от страха. Того самого липкого, детского страха, который бывает у пятилетних мальчишек, разбивших мамину любимую вазу. Ольга застыла с ключом в руке, не успев даже закрыть входную дверь. Холодный ноябрьский сквозняк бил в спину, но ей вдруг стало жарко. Неприятно, душно, словно она шагнула не в свою уютную, светлую квартиру, которую они с Андреем выплачивали последние пять лет, а в какой-то затхлый подвал. В нос ударил запах. Это был не аромат её любимого диффузора с нотками бергамота, и не запах свежего кофе. Пахло чем-то тяжёлым, лекарственным, сладковато-гнилостным. Смесь валерьянки, старой пудры и жареного на сале лука — густой, въедливый дух, который, казалось, оседал на одежде, на волосах, проникал в поры кожи. — Андрей, что происходит