Интересные истории

Сухарев ничего не сказал. Он просто кивнул, занял позицию пролома в стене, положил рядом четыре магазина и последнюю гранату. Его лицо было таким же непроницаемым, каким было всегда, с первого дня нашего знакомства и до этого последнего. Тень не прощался, потому что прощание предполагает встречу, а он был слишком честен, чтобы обещать невозможное. Он просто приложился к прицелу и начал выбирать цели. Грач поднял Жукова с пола, рывком поставил на ноги. Жуков не сопротивлялся. Он шел покорно, как скот на убой. И только его глаза метались из стороны в сторону, ища выход, которого не было. Я развязал ему ноги, чтобы мог бежать, но руки оставил связанными за спиной. – Если попытаешься бежать в сторону, застрелю, – сказал я. Он кивнул. Я не знал, верить ему или нет. Впрочем, это уже не имело значения. Алиев дал длинную протяжную очередь из пулемета. Это был сигнал. Сухарев одновременно начал работать одиночными, и его выстрелы звучали как удары молотка по наковальне. Точные, ритмичные, безжа

Мы перевалили гребень и начали спуск по другую сторону. Спуск был не легче подъема. Рыхлая порода уходила из-под ног, камни катились вниз с грохотом, который в горной тишине казался оглушительным. Я злился на каждый упавший камень, потому что он выдавал наше присутствие. Но другого пути не было. К полудню мы вышли к руслу пересохшей реки и двинулись по нему в сторону ущелья. Русло было удобным маршрутом. Оно давало укрытие от наблюдения сверху и обеспечивало относительно ровную поверхность для движения. Но Костин шел впереди, как натянутая струна. Его миноискатель тихо поскрипывал, и левое веко дергалось непрерывно. Через полчаса он остановился и поднял руку. Я подошел. Костин молча указал на землю. Там, присыпанная тонким слоем песка, лежала растяжка. Тонкая проволока, натянутая между двумя камнями, на высоте ладони от земли. Один конец уходил к гранате, закрепленной под валуном. Работа была профессиональной. Проволока окрашена под цвет песка. Камни подобраны так, чтобы не выделяться

Из восьмерых вернулись двое. Один своими ногами, второго несли на плащ-палатке без сознания. Шестеро остались в каменном мешке афганского ущелья навсегда. Их не эвакуировали, не похоронили по-человечески. Даже координаты их гибели засекретили так, что матери до сих пор не знают, где именно лежат их сыновья. Командование знало, что операция невыполнима. Знало и отправило. Маршрут группы оказался у противника раньше, чем разведчики перешли первый перевал, потому что среди восьмерых шел предатель. Завербованный человек, который ел с ними из одного котелка и знал, что ведет их на убой. Сорок лет я молчал, потому что мне приказали молчать. Последний из тех, кто подписывал тот приказ, умер в прошлом году в своей постели, в генеральской квартире, окруженный внуками, с орденами на бархатной подушке. Теперь мне некого бояться. Меня зовут Виктор Дорохов, бывший старший лейтенант, командир разведывательной группы. И это мой рассказ о том, как нас отправили умирать. Когда тебе говорят, что на войн

Костя в норковой шапке улыбнулся. У него были крупные передние зубы. — Аркаша, ты пойми, Кулибин сам пришел к нам, сам сказал, что вы его доить начали. Мы взяли по-человечески, по 20% вместо ваших 35%. Кулибин доволен. — Кулибин не имел права уходить. — Имел, Аркаша. Сейчас не 90-й, сейчас рынок. Чалый молча хрустнул пальцами в перчатке. Звук был не слышен, но я по плечам Чалова понял, что он хрустит. Я стоял в трех шагах позади, левая рука в кармане на ТТ, палец на скобе, стволом в землю, как и учили. — Костя, — сказал Чалый, — я тебе один раз скажу. Кулибин с понедельника платит мне. Тебе не платит. Иначе я к тебе приеду домой, на Караваево, дом 18, квартира 27, к маме твоей, Зинаиде Михайловне, и мы поговорим у мамы на кухне. Понял? Лицо Кости стало другим. Я никогда не видел, как у человека в одну секунду уходит цвет с лица на морозе. На морозе вообще все красные. А Костя стал серый. — Аркаша, ты не лезь к маме. Аркаша, мы решим. Решим. — Тогда твой человек завтра с десяти до одинн

Хайдар поставил передо мной третью рюмку. Я понял, что расскажу все. За окном кафе «Березка» шел дождь. Самара в сентябре всегда такая: серое небо, мокрый трамвай, фонарь, который зажигают раньше времени. На столе остывали эчпочмаки и миска лапши с гусятиной. Шамиля схоронили в одиннадцать утра, к двум мы уже сидели здесь, на Полевой. Народу пришло восемь человек: жена его, сестра, двое мужиков с металлобазы, племянник из Бугульмы и я. Тагиров по матери, как Шамиль. Хайдару девятнадцать. — Дядя Илья, — сказал он, — расскажите про дядю. Я посмотрел на свою рюмку. Водка стояла ровно, стекло запотело. У меня дрожала правая рука. Не вся, только мизинец. Он у меня плохо гнется еще с восемьдесят шестого, и когда волнуюсь, живет отдельно. Ответил не сразу. — Про дядю отдельно не получится, — сказал я. — Он у меня внутри всей истории. Хайдар не понял. Он молодой, учится в Казани на ветеринара и знает про дядю только то, что тот воевал и работал на металлобазе. Шамиль о себе не рассказывал, осо

Той ночью Корнев не спал, лежал на соломе в амбаре, уставившись в темноту, и перебирал в голове варианты, как человек перебирает патроны в магазине, проверяя каждый на ощупь. Вариантов было немного, и все плохие. Идти одному через перевал по маршруту Тихона означало рискнуть жизнью, но хотя бы рискнуть. Остаться означало потерять ее наверняка. Не физически, а по-другому. Потерять себя, свою семью, свой мир. Все, чем он был до этого падения с неба. Был еще третий вариант – подчиниться. Принять их правила, стать тем, кем они хотели его видеть: отцом чужих детей в чужом мире, живым инструментом для продолжения чужого рода. Этот вариант он отбросил сразу и навсегда, как отбрасывают гнилую доску, даже не проверяя на прочность. Проблема была в маршруте. Тихон начертил тропу по памяти пятидесятилетней давности. Камни могли обрушиться, деревья сгнить, ручьи изменить русло. Ориентиры, которые старик помнил, могли просто не существовать. Идти одному по такой тропе с переломанными ребрами, без об

26 октября 1988 года борт военно-транспортного Ан-12 выполнял плановый перегон из Новосибирска в Барнаул. Маршрут рутинный, экипаж знал его наизусть. И никто на борту не ожидал неприятностей. В грузовом отсеке на откидной лавке сидел прапорщик Дениса Корнев, двадцати шести лет, радист разведывательной роты воздушно-десантных войск, возвращавшийся из трехнедельной командировки на полигон под Новосибирском. Рядом с ним дремал старший техник Панюшкин, грузный мужчина с рыжими усами и привычкой засыпать в любом транспорте через пять минут после взлета. В кабине работали четверо летчиков, штурман и бортинженер. Корнев не спал. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел в круглый иллюминатор, за которым тянулась сплошная серая пелена облаков. Под ними, где-то внизу, расстилалась тайга, бесконечная, темная, равнодушная ко всему, что летело над ней. Денис думал о доме, о жене Наталье, которая ждала его в Рязани в маленькой двухкомнатной квартире на третьем этаже панельной пятиэтажки, о дочке

Таня бросила трубку, посмотрела на Харрисона. Он лежал неподвижно, рот открыт, глаза пустые. Мертв. Она только что угробила человека. Не хотела, но сделала. В голове пустота. Руки двигались автоматически: собирала одежду, одевалась, стирала помаду с бокалов, протирала дверные ручки платком. Три минуты. Две. Одна. Последний взгляд на тело Харрисона, на его мертвое лицо, на открытые глаза, в которых застыл ужас последних секунд. Служебный вход. Коридор пуст. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Савельев уже ждал в машине. Таня села, и машина тронулась. — Что произошло? — голос Савельева жесткий. — Инфаркт. Во время... после близости. Я не успела ничего узнать. — Ничего! — Таня почти кричала. — Он умер! Просто умер! — Успокойся! Дыши! Савельев вел машину быстро, но без паники. — Ты сделала все, что могла. Это не твоя вина. У него было больное сердце, ты знала. Стресс, возраст, близость. Сердце не выдержало. Такое бывает. — Но задание... — Провалено, да. Но главное, ты жива и не засвече

Таня Комарова стоит у окна конспиративной квартиры на Чистых прудах и смотрит на осенний дождь. Ей 29 лет, но в зеркале она видит лицо женщины намного старше. Руки дрожат, хотя она курит уже третью папиросу подряд. Позади — самая провальная ночь в ее карьере. Мертвый американец, несостоявшееся задание, позор. Впереди разговор с полковником Савельевым, а Савельев не прощает ошибок. Но это все случится позже, а пока нужно вернуться назад на четыре года, когда все только начиналось, когда Таня Комарова была просто амбициозной выпускницей филологического факультета МГУ, мечтала о карьере переводчика и не подозревала, какую цену придется заплатить за место в большой игре. 1958 год. Та же гостиница «Украина», ресторан на 23-м этаже с видом на вечернюю Москву. Таня Комарова сидит за столиком у окна. Ей 25 лет, она в расцвете красоты. Черное платье с открытыми плечами, жемчужные серьги — подарок от куратора за успешно выполненное задание месяц назад. Волосы уложены в элегантную прическу. Легки

Нина прочитала это письмо в хлеву, спрятавшись за спину коровы, чтобы никто не видел лица. Читала несколько раз подряд, хотя там было всего два предложения. Мать умерла, не узнав правды, не узнав, что дочь жива. Ждала и не дождалась. Нина сложила письмо, убрала за пазуху. Вышла из хлева и пошла к дому. Надо было готовить ужин. Магомед голодный, Аслан скоро вернется. В ту ночь она не спала. Лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту потолка. Она не плакала. Слезы кончились у нее несколько лет назад. В какой-то момент просто перестали приходить. Но внутри что-то менялось, медленно и необратимо. Как меняется металл, когда его долго держат в огне. «Жертва умирала» в ту ночь. Рождался другой человек. С целью. Конкретной, холодной, точной. Она заберет детей и уйдет. Но прежде каждый из троих, кто сломал ей жизнь, заплатит. Не кровью. Хуже. Тем, что для них важнее крови. Репутацией, честью, местом среди людей. Именно тем, ради чего они живут. Она стала думать: «Как». Начало 70-х годов. 1