Интересные истории

Буранов, Сухой и Крутой — троица мстителей, безжалостная и точная. Суббота выдалась теплой, почти летней. Город гулял. Люди радовались погоде, не знали, что в темноте готовится очередная охота. Буранов провел день в больнице. Нина открыла глаза. Впервые за неделю посмотрела на мужа. Не узнала. Взгляд пустой. Врач сказал: — Это нормально, она приходит в себя. Память вернется, нужно время. Артем сидел рядом, говорил с женой: — Нина, это я. Артем, твой муж. Ты в больнице. Все будет хорошо. Она не реагировала, просто смотрела сквозь него, куда-то вдаль. Буранов почувствовал комок в горле, его жена жива. Но она потерянная, где-то внутри себя. И он не знает, вернется ли она когда-нибудь. Вечером они собрались возле ночного клуба «Огонек». Дымов был внутри. Гулял с друзьями, пил, смеялся, танцевал с девушками. Не подозревал, что снаружи его ждут. Буранов сидел в своих «Жигулях», Сухой в Уазике, Крутой в Волге. Окружили клуб с трех сторон. Ждали. Олег вышел в первом часу ночи, пьяный, шатающий

23 апреля 1987 года. Город Каменск. Полковник милиции Артем Буранов поднимается по лестнице своего дома на четвертый этаж. В руках потертый портфель, на лице усталость после ночной смены. Он вставляет ключ в замочную скважину и замирает. Дверь приоткрыта. Изнутри тишина. Мертвая, давящая тишина, которую он научился распознавать еще в Афганистане, когда работал советником у одного из руководителей Царандоя. Это тишина после взрыва. Тишина после катастрофы. Буранов толкает дверь. Запах чужого табака и дешевого одеколона бьет в нос. Мебель перевернута. Осколки посуды хрустят под ботинками. На полу бурые пятна, их много. Слишком много. В углу гостиной лежит его жена Нина. Лицо избито до неузнаваемости. Дыхание едва слышное. В спальне на кровати дочь Вера. Платье разорвано, глаза открыты, но взгляд пустой. Она не плачет, она вообще не реагирует ни на что. На стене над кроватью надпись: «Привет от тех, кого ты не посадишь, мент». Буранов не кричит, не плачет, не бежит звонить в скорую. Он п

К вечеру техника снова начала сдавать. Один блок лопнул, веревка порвалась, едва не утащив одного из солдат в воду. Мы сбились с ног, руки были в крови, но объект так и не показался на поверхности. Старший плотно сжал губы. — Завтра попробуем еще раз. Когда стемнело, над озером начали появляться светящиеся шары. Сначала я думал, что это игра света. Марево, болотные газы. Но они были слишком яркими, словно кто-то держал в руках фонари под самой поверхностью. Шары плавно двигались по воде, иногда зависали, иногда исчезали вовсе, а потом появлялись в другом месте. Один из грузчиков, Антипов, долго смотрел на них, не отрываясь, будто завороженный. — Видите? – шептал он. — Они зовут? Никто не ответил. Я чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, будто сам воздух пропитался электричеством. — Кровь... На поверхности воды плавал его старый платок, пропитанный багровым. — Он ушел сам, — сказал радист, но голос его дрожал. — Или его забрали? Мы пытались найти хоть какие-то следы в лесу, но

Если бы в июне 1940-го мне сказали, что озеро в самом сердце Якутии заберет у меня все — друзей, сон и веру в здравый смысл — я бы рассмеялся. Но когда на рассвете мы увидели, как из тумана над водой поднимается нечто, что не должно было существовать, стало ясно: никто из нас не выйдет прежним. Даже если вернемся живыми. Серая папка легла на стол с глухим, почти неестественным стуком. В кабинете на Лубянке пахло пылью, старым деревом и каким-то едва уловимым холодом, который исходил не от окна, а словно от стен. Напротив меня сидел полковник, лицо его казалось высеченным из камня. Он не смотрел мне в глаза, только выжидал, пока я прочту бумаги. — Озеро, — сказал он, наконец, будто пробуя это слово на вкус. — На севере Якутии. Место труднодоступное, карты неточные. Задача — поднять объект со дна. Вся информация в приказе. Вопросы? Я хотел спросить, что за объект? Что там вообще происходит? Почему отправляют ни геологов, ни военных, а меня, молодого инженера-гидролога? Но взглянул на ег

Ратников приехал на черном «Мерседесе», вышел в сопровождении двух охранников. Лицо напряженное, движения резкие. Он нервничал. Терял почву под ногами. Лебедев завел двигатель, уехал. Улыбался впервые за долгое время. Первый удар достиг цели. Враг почувствовал боль. Но это было только начало. Впереди ждали следующие ходы, более жесткие, более точные. Ратников еще не понимал, с кем связался. Но скоро поймет. Дома Маша встретила вопросительным взглядом. Спросила, как дела? Лебедев ответил спокойно: — По плану. Она больше не спрашивала. Просто обняла отца и сказала: — Будь осторожен. Он кивнул. Осторожность была его вторым именем в той, прежней жизни. И эти навыки никуда не делись. Ратников понял, что против него работает кто-то профессиональный, через неделю после инцидента на складе. Потери составили не только 5 миллионов рублей товара, но и контракты с тремя крупными покупателями, которые ушли к конкурентам после скандала. Разрыв с Крашенинниковым стоил доступа к сети магазинов электро

Игорь Лебедев закрывал школу в половине одиннадцатого вечера, когда услышал хлопок двери со стороны спортивного зала. Дежурство выпало на него случайно. Директриса попросила подменить заболевшего завхоза, и он согласился, потому что никогда не умел отказывать. 52 года, учитель истории, потертый пиджак с заплаткой на локте, седеющие виски, — самый обычный человек, который объясняет подросткам про Куликовскую битву и проверяет тетради до глубокой ночи. В руке термос с остывшим чаем и связка ключей от всех кабинетов. Он планировал закрыть здание за 15 минут и успеть на последний автобус. Звук повторился, металлический скрежет, потом глухие шаги. Лебедев замер у выхода, прислушался. В школе должен был находиться только он. Охранника сократили еще весной из-за экономии бюджета, камеры наблюдения не работали третий месяц, а ключи от всех помещений висели в учительской на открытом крючке. Любой мог зайти. Уборщица Вера Ивановна ушла в шесть вечера, завхоз болел вторую неделю, директриса уеха

Глеб шагнул вперед. — Я. Участковый достал блокнот. — Ваши данные. Глеб назвал фамилию, имя, адрес. Участковый записал. — Ваше отношение к жильцам квартиры. — Знакомый. — Почему вызвали милицию? — Не открывают дверь три дня. Есть опасения, что с ними что-то случилось. Участковый кивнул, подошел к двери. Постучал. Громко, властно. — Милиция! Откройте дверь! Тишина. — Еще раз. Милиция! Рябинины! Вы дома? Откройте немедленно! Никакого ответа. Участковый обернулся к слесарю. — Вскрывай. Слесарь полез в сумку, достал инструменты. Возился с замком минут пять. Наконец, щелчок. Дверь открылась. Участковый первым вошел внутрь. Потом замер на пороге. Глеб увидел, как он побледнел. — Вызывайте скорую, — сказал участковый тихо. — И опергруппу. Немедленно. Глеб попытался заглянуть внутрь, но участковый преградил путь. — Не надо. Не смотрите. Это не для ваших глаз. Но Глеб уже видел. В прихожей на полу лежала Таисия Рябинина. Неподвижная. Глаза открыты, смотрят в потолок. Рядом пустой пузырек из-под

Глеб Станиславович Ветров родился в 1949 году в Ленинграде. Отец – военный инженер, мать – врач. Обычная советская семья. В 1954-м переехали в Москву, когда отца перевели в министерство. Глеб окончил школу с золотой медалью, поступил в Бауманку, отучился 5 лет, получил диплом инженера-конструктора. Распределение в КБ, работающее на оборонку. Секретное производство, пропуска, подписка о неразглашении. К 29 годам Глеб был тем, кого называют успешным советским человеком. Квартира в новостройке на Профсоюзной, жена Людмила, экономист, сын Артем, 5 лет. Машина «Жигули» 6-й модели, купленная через знакомых без очереди. Зарплата 280 рублей, что по тем временам считалось очень хорошо. Путевки в Крым каждое лето. Жизнь шла своим чередом, спокойно и предсказуемо. 23 октября 1978 года Глеб должен был лететь в командировку в Минск. Встреча с заказчиками, согласование технической документации, три дня работы. Обычная рабочая поездка, каких было уже десятки. Билет на рейс 2341. Вылет в 14.30 из Внук

Мария стояла молча. Ветер трепал полы её промасленной телогрейки. — Я всё отдам! — продолжал истерично кричать мажор, пытаясь отползти спиной по снегу. — Не знаете моего отца? Он всё может! Хотите цветной телевизор? «Рубин», прямо со склада! Хотите стенку югославскую? Машину вам новую купим, «Жигули»! Только не убивайте, тётенька, Христом Богом, молю! Он пытался откупиться. Даже сейчас, глядя в глаза матери, чьего ребёнка он обрёк на смерть, он думал, что в этом мире всё имеет свою цену. Что цветной телевизор может заменить ей Анечку. Эти слова стали для него приговором. Если Мария ещё и сомневалась в жестокости своего плана, то теперь последние капли жалости испарились без следа. Аня тоже просила. Голос Марии был тихим, скрипучим, как ржавые дверные петли, но он перекрыл вой метели. — Она просила вас остановиться. Вы ей телевизор не предлагали. Мария шагнула вперёд. Она не стала бить его по голове. Это было бы слишком быстрым избавлением. Короткий, отработанный годами тяжёлого труда в

Январь 1979 года. Глухой железнодорожный переезд затерян где-то в бескрайних уральских лесах. Температура опустилась ниже 30 градусов. Ветер с воем бросает в лицо колючую ледяную крошку. Сквозь завывание метели слышен странный, монотонный звук — скрежет тяжёлого металла о промёрзшие шпалы. По заснеженному пути ползёт молодой человек. На нём изодранная в клочья финская дублёнка, которая ещё утром стоила целое состояние. Он не чувствует обмороженных пальцев. Он плачет жалко и тонко, захлёбываясь собственными слезами, оставляя за собой тёмный след на белом снегу. Он привык, что по одному звонку его влиятельного отца перед ним открываются любые двери, а милиционеры отдают честь. Но здесь, в глухой тайге, связи не работают. Партийный билет здесь не согреет. Скрежет металла становится громче. Молодой человек с ужасом оглядывается. Из снежной пелены вырастает массивная грузная фигура в старой железнодорожной телогрейке. Женщина идёт не спеша. В её огромных, привыкших к тяжелому труду руках за