Вкусные рецепты от Сабрины

Я ехала с мужем на дачу в автобусе, когда гадалка прошептала: «Срочно выходи». Ее голос был как сухой лист, шуршащий прямо в ухе. Я вздрогнула и обернулась, но в проходе никого не было — только пожилая женщина с закрытыми глазами в нескольких рядах сзади. Муж, Сергей, увлеченно смотрел в телефон, комментируя последние политические новости. Он ничего не слышал. «Выходи на следующей», — прошептал тот же голос, на этот раз четче. По спине пробежал ледяной мурашек. Я никогда не верила в гадалок и призраков, верила в логику и расписание автобусов. Но ноги похолодели сами по себе. «Серёж, давай выйдем», — сказала я, хватая его за руку. Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую. «Что? До нашей остановки еще двадцать минут. Ты в порядке?» Объяснять было бесполезно. Давление в салоне, казалось, упало, воздух стал густым и спертым. Водитель резко дернул, и автобус свернул на обочину, остановившись у одинокой, покосившейся остановки в чистом поле. Двери с шипением раскрылись. Никто не вышел.

Двенадцать лет. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Именно столько прошло с того момента, когда Лена в белом платье с тремлящей улыбкой переступила порог этой самой квартиры. Их квартиры. По крайней мере, она так считала все эти годы. История не началась внезапно. Она зрела, как тихий грибок под обоями, незаметно, но неумолимо. Сначала были нежные разговоры о будущем, о детской комнате, о смехе в коридоре. Потом — напряженные визиты к врачам, горы тестов, циклы надежд и разочарований. Потом — молчаливые ужины, когда единственным звуком был стук приборов о тарелки. Потом — раздельные спальни. Но даже в этой ледяной тишине Лена цеплялась за обрывки прошлого: за память о том, как он держал ее за руку на первом УЗИ, пусть и пустом; как говорил «ничего, справимся» после очередной неудачи. А потом случилось это утро. Банальное, серое, понедельничное. Она готовила кофе, думая о встрече на работе. Он вошел на кухню, не взглянув на нее. И сказал. Не кричал. Даже не повысил голос. Просто

Няня прошептала: «Загляните в кабинет мужа после полуночи!» Я заглянула, и у меня подкосились ноги… Тусклый свет настольной лампы выхватывал из полумрака кабинета невыносимую картину. Мой муж, Александр, стоял спиной к двери, но его отражение было отчетливо видно в огромном, темном окне. И он был не один. Перед ним на старинном кожаном кресле, с непринужденной грацией кошки, растянулась та самая женщина – его новая молодая помощница, Лиза. Ее смех, тихий и серебристый, долетел до меня, заставив сжаться сердце. Я уже готова была броситься прочь, сдавленная удушающей болью измены, но тут… он сделал шаг вперед. И в этот момент луч света упал на его руки. Он держал не бокал вина, как я предполагала. В его пальцах с устрашающей нежностью лежал маленький, изящный пистолет с перламутровой рукоятью. Тот самый, что обычно покоился в верхнем ящике его стола, под замком. Лиза перестала смеяться. Ее улыбка не исчезла, но застыла, стала острой и холодной. Она что-то протянула ему – крошечную

Тайга никогда не прощает ошибок, особенно в феврале, когда мороз крепчает к ночи, а ветер пронизывает до самых костей. Лесник Иван Петрович знал это как никто другой — сорок лет его жизни прошли в этом заповеднике. Но даже его опыт не подготовил к тому, что случилось в ту злополучную ночь. Буран начинался внезапно, как это часто бывает в Сибири. Небо потемнело за считанные минуты, и первые снежинки превратились в слепящую метель. Иван Петрович уже собирался затопить печь и заварить чай, когда услышал странный звук — не то вой ветра, не то человеческий стон. Собаки заволновались, лай метнулся к двери. "Тихо, Барс! Спокойно, Буран!" — прикрикнул он на своих лаек, но сам насторожился. Кто мог быть в лесу в такую погоду? Охотники? Туристы? В такую пургу — самоубийство. Надел тулуп, взял фонарь и ружье на всякий случай. Собаки рвались наружу, чуя неладное. Первые шаги в снежную мглу отняли дыхание — мороз был под минус сорок, ветер сбивал с ног. Метров через двести, у старой сосны, Б

Ключи от дома гулко звякнули о стол. Холодный металл, невесомый и бесконечно тяжелый. Доктор Антон не смотрел на женщину, которая теперь стояла в его прихожей, робко прижимая к себе сонного мальчонку. Он смотрел в окно, на свой сад, где под моросящим октябрьским дождем темнели последние астры. Его астры. «До первого декабря», — сухо бросил он, подписывая последние бумаги. Суд решил иначе, но он нашел в законах щель: месяц на «передачу имущества». Месяц отсрочки. Месяц, чтобы исчезнуть. На следующий день его «Нива» уносила его прочь от города, суда, от этого дома, в котором каждый уголок дышал памятью о Лене. Он уехал в глушь, на дальний кордон в заповеднике, где его ждала должность лесника и ветхая избушка. Там, среди шепота вековых сосен и криков журавлей, он надеялся забыть. Или просто… не чувствовать. Жизнь на кордоне текла по иным часам, отмеряемым восходом и закатом. Антон обходил владения, читал следы на петляющих тропах, слушал тишину. Тишина, оказалось, бывает очень громкой

…она невольно замедлила шаг и остановилась за приоткрытой дверью подсобки. – Говорю тебе, – шепотом, но с нажимом говорил один санитар, – такое редко увидишь. Вчера еще ходил, шутил, а сегодня… как подменили. Будто и не он вовсе. – Да ладно, – отозвался второй. – Врачи-то сами не понимают, что с ним. Анализы – как по учебнику. А вид у него… – он понизил голос еще сильнее, – будто попрощаться хочет. Слова ударили Надю, как холодная вода. На секунду все внутри сжалось: сердце, горло, пальцы, сжавшие бумажный пакет с тортом и маленькой подарочной коробочкой. Она машинально посмотрела вниз: крем на краю торта чуть смазался, от тепла ладони коробочка с часами, которые они так давно выбирали вместе, нагрелась. «Нет, они о ком-то другом», – почти вслух прошептала она, не узнавая собственного голоса. Но больное, упрямое любопытство уже разъедало ее изнутри. Она шагнула ближе, оставаясь в тени коридора. – И жена его сегодня придет, – продолжал первый. – Говорят, у него день рождения. Пред

…Наступило утро.  Повар Марина, как обычно, пришла на работу пораньше: ей нравилось тишина пустой кухни, шорох включающихся холодильников и запах свежеразмороженного теста. Но слова Бабушки не выходили у нее из головы:  > «Завтра не приходи первой». Она не была суеверной, но в этих тихо произнесенных словах было что‑то такое, что не дало ей отмахнуться. Марина пришла не к шести, как всегда, а к половине седьмого — впервые за несколько лет позволила себе «опоздать» на собственную традицию.  И именно в этот день у входа в маленькое кафе было необычно людно. Перед дверью стояла машина аварийной службы, люди в жилетах что‑то проверяли на тротуаре, а с соседнего дома снимали оборванный кабель. — Девушка, аккуратнее, — окликнул ее мужчина в форме. — Ночью провод порвало, искрило. Если бы кто‑то пораньше пришел и не заметил, мало ли что… Марина машинально провела ладонью по шее — холодок побежал по спине.  «Не приходи первой».  Она обошла участок, зашла со двора. Внутри кафе все бы

Завтра утром не выходи из дома первой! – сказала гадалка Люде, ловко пряча в морщины лица всё, что знала, и всё, о чём предпочитала молчать. Люда усмехнулась тогда, лежа на белой, как забвение, больничной простыне. Ей казалось, что старушка просто благодарит её за бутерброды с колбасой и яблоки, которые она тихонько приносила из дома. На отделении все знали: пенсия у гадалки маленькая, дети разъехались кто куда, а характер у неё тяжёлый – вот и не навещает почти никто. Люда пожалела её, а та в ответ пару раз "ради шутки" погадала на старой, затёртой колоде карт. – Ну что, умру скоро? – тогда, помнится, спросила Люда полушутя. – Все умрут, – отрезала старушка. – Но ты сначала поживи. Только запомни: завтра утром не выходи из дома первой. – Это как – «первой»? – не поняла Люда. – Просто не выходи. Подожди. Пусть кто-то выйдет раньше тебя. Или время подожди. Неважно. Не спорь. Сказано это было так спокойно, без драматизма, что Люда махнула рукой. Мало ли какие причуды у стариков. Те

…от мерзкого, удушающего запаха, который будто ударил в лицо плотной, тяжелой стеной.  В коридоре было полутемно: одна тусклая лампочка на потолке мигала, как в дешёвом фильме ужасов. Я машинально закрыла за собой дверь, и в тот же момент меня обдало холодом – не только физическим, каким-то внутренним. Тишина стояла такая, что слышно было, как в моей сумке вибрировал телефон. Я позвала: — Алло? Есть кто дома?.. Голос прозвучал глухо, будто стены тоже избегали отвечать. Никто не отозвался. Вместо ответа где-то в глубине дома негромко щёлкнуло — то ли дерево в старом шкафу, то ли закрылась дверь в одной из комнат. Я осторожно прошла вперёд. На вешалке висело всего пару курток, хотя обычно здесь творился священный хаос: шарфы, шапки, пакетики с какими‑то нужными мелочами. С полки пропала старая клетчатая сумка мамы мужа, она всегда стояла слева. Я заметила это сразу, потому что она была частью местного пейзажа, почти как мебель. Запах становился всё сильнее, приторно‑гнилой, с мет

Муж вернулся поздно вечером — самолёт задержали, автобус долго плёлся по ночному городу. В квартире было непривычно тихо. Не светился ни один ночник, не играл телевизор, не тикали даже те вечно нервные часы на кухне, которые она когда‑то обещала выкинуть. Он открыл дверь своим ключом, поставил чемодан в прихожей и машинально крикнул: — Я дома! Тишина ответила гулким эхом из пустых комнат. Первой мыслью было — уже спят. Потом он заметил: в коридоре нет детских кроссовок, беспорядочной кучи мягких игрушек у стены тоже нет. На вешалке висела только его куртка и пара старых пальто. Ее лёгкое бежевое пальто, в котором она обычно бегала в магазин, исчезло. Что‑то неприятно кольнуло под рёбрами, но он отмахнулся: «Может, в машине оставила?» На кухне горела одна лампа под вытяжкой. На столе — аккуратно поставленная чашка, блюдце, рядом — сложенный вдвое лист бумаги. Его почерк это не был, и детский тоже нет. Уже по аккуратности изгиба бумаги он понял, что это писала она. Он подошёл, поч