Аннушка Пишет

— Ты опять трогал мои вещи. Не вопрос. Утверждение. Мать стояла в дверях в халате с оторванной пуговицей, держа в руках пустую жестяную коробку из-под печенья, где раньше хранились деньги. Антон не обернулся. Продолжал смотреть в окно на серый двор-колодец, где старик с третьего этажа выгуливал таксу. — Я не трогал. — Антоша. — Голос стал тише, а это было хуже крика. — Там было восемьсот рублей. — Мам, я не брал твои восемьсот рублей. — А кто брал? Соседка Зина? У неё своих проблем хватает. Он наконец повернулся. Мать была маленькой — он давно это заметил, лет в четырнадцать, когда вдруг стал на голову выше. Но сейчас она казалась особенно маленькой. Коробка в руках, пустая, как её взгляд. — Я не брал, — повторил он, уже тише. Она поставила коробку на подоконник. Села на край кровати, которая занимала треть комнаты. Остальное пространство — шкаф, стол, два стула и жизнь на восемнадцати квадратных метрах. — Антош, мне через три дня за комнату платить. — Я знаю. — Откуда знаешь, если те

— Ты чего, совсем берега потеряла?! Света стояла на пороге и смотрела на свою золовку так, как смотрят на таракана, который вдруг начал разговаривать. Галя — сестра мужа, сорок два года, перманент на голове и вечная уверенность, что весь мир ей должен — держала в руках пакет с какими-то вещами и пыталась вставить ключ в замок. Ключ не подходил. — Что за дела? — Галя дёргала замок снова и снова. — Замок заедает, что ли? — Не заедает, — спокойно сказала Света. — Я его поменяла. Тишина. Такая, что было слышно, как за окном гудит старый холодильник соседей. — Что? — Замок. По-мен-я-ла. — Света произнесла это по слогам, как говорят с человеком, который плохо слышит. — Вчера пришёл мастер, полчаса работы, пятьсот рублей. Рекомендую. Галя открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Да ты понимаешь, что это квартира Серёжи?! Моего брата! — Серёжа в командировке. Серёжа в курсе. — Света скрестила руки на груди. — А ты — нет. Специально. Это был момент, которого Света ждала три года. Три года она мо

— Серёж, а где деньги с карты? Голос у Марины был тихий. Такой тихий, что Серёжа поднял глаза от телефона. Это всегда был плохой знак — когда жена не кричала. — Какие деньги? — он не моргнул. Только чуть напрягся подбородок. — Те самые. Которых там было сто восемьдесят тысяч. Серёжа вздохнул с таким видом, будто его попросили объяснить таблицу умножения в третий раз за день. — Марин, я хотел тебе сказать... — Когда? — она поставила телефон на стол экраном вниз. Медленно. — Когда именно ты хотел мне сказать? Кухня была маленькая. Пахло подгоревшим луком — Марина бросила сковородку, когда увидела СМС от банка. Уведомление пришло ровно в семь вечера, когда она резала морковку и думала, что этим летом, может, наконец-то получится. Пять лет. Пять лет она откладывала. По три, по пять тысяч в месяц. Иногда по две — если месяц выходил плохой. Отказывала себе в куртке на распродаже. Ездила на работу с пересадкой, чтобы не брать такси. Не ходила с подругами в кафе — ну, почти не ходила. Говорил

Мам, ты вообще слышишь, что я говорю? Слышу. Всё слышу. И соседи, наверное, тоже слышат — ты уже полчаса орёшь как на рынке. Нина Петровна не отрывала взгляда от кастрюли. Борщ кипел, плевался паром, и она методично помешивала его, хотя давно уже можно было выключить. Просто нужно было держать руки занятыми. Иначе она скажет что-нибудь, о чём потом пожалеет. Я не ору. Я объясняю. Объясняешь. — Она наконец обернулась. — Тридцать два года, Витя. Тридцать два. Я думала, в этом возрасте мужики уже сами себе объясняют, что делать. А не матери. Витя стоял у холодильника, скрестив руки. Высокий, широкоплечий — весь в отца, не в неё. Отец тоже умел вот так стоять и молчать с видом человека, которого незаслуженно обижают. Ты не понимаешь специфику. Специфику. — Нина Петровна выключила плиту. — Я двадцать лет на заводе понимала специфику. Потом на рынке понимала. Потом сдавала комнату — и это тоже была специфика. А теперь ты говоришь, что мне надо переоформить квартиру на тебя, потому что у теб

— Ты видел, что он принёс? — Марина схватила мужа за локоть прямо у входа в банкетный зал, не давая ему даже пальто снять. — Торт. Коля принёс торт. Витя медленно повернулся. Коля Бережнов стоял у стола с видом человека, который только что спас планету от астероида. Рядом с ним громоздилась коробка размером с небольшой холодильник, перевязанная золотой лентой. — Ну торт и торт, — Витя пожал плечами. — Может, дорогой. — Витя. Там конверты лежат. У всех. А у него — торт. Жених Серёжа в это время обнимался с родственниками и пока не подозревал, что прямо сейчас, в метре от него, решается вопрос куда более принципиальный, чем вся его семейная жизнь. Невеста Катя порхала между столами, и фата её развевалась как флаг на ветру победившей стороны. Коля тем временем поймал официанта и начал что-то ему объяснять, активно жестикулируя в сторону коробки. Официант кивал с профессиональной невозмутимостью человека, которому и не такое приносили. — Он вообще кто Серёже? — спросил Витя. — Друг детств

— Мам, ты в своём уме вообще? — Антон стоял посреди кухни, держа в руках листок бумаги так, будто это была граната с выдернутой чекой. — Это что такое? Валентина Ивановна не обернулась. Продолжала помешивать суп, как будто сын не ворвался к ней три минуты назад с воплем на весь подъезд. — Читать умеешь. Написано по-русски. — Написано, что ты дарственную на квартиру оформила. На Светку. На соседку свою, мам! На бабу, которую ты знаешь от силы два года! Ложка звякнула о кастрюлю. Валентина Ивановна всё-таки повернулась. Посмотрела на сына долго, без злости — хуже. С усталостью. — Три года. И не на соседку. На человека, который мне три года жизнь не портил. Антон открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Это намёк? — Это факт. Он бросил бумагу на стол. Листок спланировал, лёг рядом с сахарницей. Договор дарения. Нотариально заверенный. Дата — позавчера. — Ты хоть понимаешь, что сделала? Это же папина квартира. Наша семейная. Здесь я вырос! — Ты вырос. — Валентина Ивановна выключила газ. — И уе

— Где кольцо? — Зинаида Петровна стояла в дверях примерочной и смотрела на невестку так, будто та пришла на собственную свадьбу в резиновых сапогах. — Я спрашиваю: где. Кольцо. Марина не обернулась сразу. Она смотрела на своё отражение в зеркале — белое платье, волосы убраны, на пальце — ничего. Намеренно ничего. — Я его не надену, — сказала она спокойно. Слишком спокойно для такого дня. Зинаида Петровна вошла и закрыла за собой дверь. Плотно. Щёлкнул замок. — Повтори, что ты сказала. — Я. Не. Надену. Кольцо. — Марина повернулась. — Зинаида Петровна, мы с Димой договорились. Мы оба не носим украшения. Он тоже без кольца идёт. Это наше с ним решение. — Наше с ним. — Свекровь выговорила это так, словно слова были кислыми. — Ты понимаешь, что через два часа здесь будет вся семья? Тёти, дяди, соседи, которых я лично приглашала? — Ну и пусть будут. — И они увидят невесту без кольца! — Они увидят невесту, которая выходит замуж. — Марина взяла помаду со столика. — Мне казалось, в этом суть м

— Ты опять? — Марина даже не повернулась от плиты. Просто почувствовала запах. Перегар, дешёвые сигареты и что-то ещё — чужое. — Серёжа, только не ври. У меня нет сил на твою очередную сказку. Сергей прислонился к дверному косяку, расстегнул куртку. Вид у него был такой, будто он только что спас мир и теперь ждёт медаль. — Мариш, ну задержался с мужиками. Ничего особенного. — С мужиками. — Она переставила кастрюлю. Медленно. Очень медленно. — В одиннадцать вечера. В среду. Когда у тебя с утра была смена. — Ну и что? Люди отдыхают. — Люди отдыхают. — Марина наконец повернулась. — А я тут борщ грела третий раз. Думала: может, что случилось. Может, в больницу звонить. — Да зачем в больницу, всё нормально же. — Нормально. — Она сняла фартук, бросила на стул. — Серёж, у нас кредит. У нас Катька с температурой в соседней комнате. У нас холодильник третий месяц гудит, как трактор. И ты мне говоришь — нормально. Он уже открыл рот — она знала этот жест, знала наизусть — и она просто подняла ру

— Ты опять не платил за свет? — Марина стояла у порога кухни, держа в руке квитанцию так, будто это была улика на судебном процессе. — Третий месяц подряд, Гена. Геннадий даже не повернулся от телевизора. — Разберёмся. — Когда? Когда нас отключат? — Я сказал — разберёмся. Чего орать? Марина положила квитанцию на стол. Аккуратно. Без хлопка, без скандала. Вот это его и насторожило — на секунду. Потом футбол затянул обратно. Они жили вместе уже четыре года. Не расписаны — зачем, как он говорил, штамп в паспорте, это советские пережитки. Квартира была её — однушка на Чертановской, доставшаяся от бабушки. Уютная, с высокими потолками и окном во двор, где росла старая липа. Гена въехал с одним чемоданом и обещанием, что временно. Временно затянулось. — Марин, борщ есть? — крикнул он, не отрываясь от экрана. — Посмотри в холодильнике. — Ты же знаешь, я не люблю разогревать. Она смотрела на его затылок. На эту уверенную, привычную спину человека, который давно перестал замечать, что живёт в

— Не, ну ты объясни мне, Галь, как это понимать?! — Тамара стояла посреди кухни в халате с оторванной пуговицей, держа в руке чужой горшок с фикусом. — Ты мне сюда это притащила и даже спросить не удосужилась? Галина зашла без звонка, как обычно. Просто вошла — у неё был ключ, само собой, она же сестра, — поставила на подоконник здоровенный горшок, который еле тащила от самого метро, и теперь смотрела на Тамару с видом человека, сделавшего доброе дело. — Это живое растение, Том. Оно очищает воздух. — У меня и так воздух нормальный! — Нормальный?! Ты три года не открывала окна на кухне. Там петли заржавели, я проверяла. — Потому что с улицы воняет гарью! А теперь у меня будет вонять землёй и этим... как его... хлорофиллом! Галина присела на табуретку и закинула ногу на ногу. Она была моложе Тамары на четыре года, что никогда не мешало ей чувствовать себя главной. — Том, фикус — это классика. Он у меня стоит десять лет. — Вот пусть и стоит у тебя ещё десять. Зачем ты его сюда приволокла