Арт Райтер (ART WRITER)

Осень на Кольском полуострове не похожа на ту, что в средней полосе. Там нет золотых листопадов и бабьего лета. Там есть ветер, дождь, переходящий в снег, и сумерки, которые длятся двадцать часов в сутки. А ещё есть тундра. Бескрайняя, плоская, как стол, без единого дерева, только карликовые берёзки да ягель, который хрустит под ногами, как наст. И есть люди, которые живут там по привычке, по наследству, по проклятию — не разобрать. Николай Иванович, или Колян, как звали его за глаза, хотя ему уже стукнуло шестьдесят пять, работал смотрителем метеостанции. Не той, современной, с датчиками и спутниковой связью, а старой, ещё советской, которую построили в пятидесятых годах для наблюдения за арктическими фронтами. Станция стояла на сопке в тридцати километрах от ближайшего посёлка. Туда раз в месяц, если позволяла погода, добирался вездеход с продуктами и газетами. Иногда — письмами. Но писать Коляну было некому. Жена ум...рла десять лет назад, дочь уехала в Мурманск и пропала — то ли жи

Озеро тянулось на тридцать километров — чёрное, глубокое, с холодным дном, на котором, говорили старики, лежат утонувшие церкви и несметные запасы рыбы. Летом по нему ходили моторки, зимой — грузовики, а по ночам лёд стрелял так, что в деревне закладывало уши. Зимой озеро не любило людей. Оно то выпускало их на середину, то засасывало в торосы, то заставляло блуждать в метели, пока человек не падал и не замерзал. Местные знали: если лёд заговорил — уходи. Знак плохой. Фёдор Степанович, или просто Федя, как звали его все, кому было за шестьдесят, жил на северном берегу, в единственной избе, которая уцелела после того, как совхоз разорили и люди разъехались. Он был рыбаком. Не промысловиком — так, для души и живота. Каждое утро бурил лунку, ставил жерлицы, вытаскивал окуней да щук, чистил их, солил, вялил, варил уху. Тридцать лет назад он привёз сюда жену из города — молодую, красивую, с вьющимися волосами. Она прожила два года, родила сына и уехала. Сказала: «Я не для такой жизни». Сын

Это случилось за воскресным ужином. Мы собирались у свекрови каждую неделю — я, мой муж Денис, наша дочка Алиса (ей тогда было семь), свекровь Нина Павловна и свёкор Виктор Иванович. Ритуал, который я ненавидела всей душой, но терпела десять лет. Десять чёртовых лет. В тот вечер всё было как обычно. Нина Павловна накрыла стол — её фирменное заливное, картошка с укропом, котлеты, соленья. Денис разливал водку (для отца) и вино (для всех остальных). Алиса сидела на диване с планшетом, потому что взрослые разговоры ей были неинтересны. Я помогала на кухне, потому что если не помогать, свекровь потом скажет: «Невестка у нас гостья, ручки белые, ничего делать не хочет». Я привыкла. Я научилась улыбаться, когда внутри всё кипит. Научилась кивать, когда хочется спорить. Научилась молчать, когда хочется кричать. За десять лет я стала мастером маскировки. Никто не знал, что творится у меня в душе. Никто, кроме меня. Виктор Иванович сел во главе стола — как всегда, на своё место, с которого вид

Это случилось в воскресенье, в начале октября. Я как раз чистила картошку на суп, по телевизору шла передача про здоровье, за окном моросил мелкий дождь. Самый обычный день. Ничто не предвещало. Звонок в дверь. Я вытерла руки о полотенце, пошла открывать. На пороге стояла моя дочь. Катя. Та, которую я не видела пять лет. Она стояла с большим чёрным чемоданом на колёсиках, в старом пуховике, который я помнила — покупала его ей на последний курс университета, дорогой, финский, она тогда так радовалась. Пуховик был заношенный, на рукаве пятно, молния сломана и застёгнута на булавку. Катя выглядела уставшей, бледной, под глазами синяки, волосы собраны в небрежный пучок. — Здравствуй, мама, — сказала она. Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. Пять лет. Пять лет мы не виделись. Пять лет она не брала трубку, не отвечала на сообщения, не приходила на дни рождения, не поздравила с Новым годом. Пять лет я жила с чувством, что потеряла дочь. Что сделала что-то неправильно. Что оттолкн

Я живу в маленьком городе, где зимой температура опускается до минус тридцати, а летом асфальт плавится. Здесь мало работы, мало денег и мало надежды. После того как мама умерла от рака, а папа уехал в другой город с новой семьёй, я осталась одна в двухкомнатной хрущёвке с протекающей крышей и вечно ломающимся краном на кухне. Мне было двадцать два. Я работала уборщицей в школе, получала девять тысяч рублей, из которых половина уходила на коммуналку. Остальное — на макароны, хлеб и дешёвую колбасу. Я не жаловалась. Я просто жила, как могла. Но главное, что у меня было — это мой пёс. Его звали Шарик. Обычная дворняга, рыжий, с белыми лапами и одним стоячим ухом, а вторым — висячим. Я нашла его в мусорном баке, когда он был крошечным щенком, мокрым, голодным и дрожащим от холода. Я засунула его за пазуху, принесла домой, отогрела, накормила кашей. Он выжил. И стал моей семьёй. Мы с Шариком жили очень бедно. Я ела раз в день, зато у него всегда была миска с едой. Я покупала себе дешёвые к

Всё началось с того, что я перестала смеяться. Не сразу, постепенно, как вода уходит из ванны — сначала медленно, потом раз — и дно голое. Я не заметила тот момент, когда перестала хохотать над глупыми видео, которые раньше мы смотрели с подружками до колик. Я не заметила, когда перестала петь в душе. Когда перестала мечтать. Когда перестала вообще что-либо хотеть, кроме одного — лечь и не вставать. Меня зовут Оксана. Мне тридцать один год. Я бухгалтер в небольшой транспортной компании, работа есть, зарплата маленькая, но стабильная. И я замужем. Была. Сейчас пишу в прошедшем времени и чувствую, как камень падает с души. С Антоном мы познакомились на корпоративе восемь лет назад. Он был «подающим надежды менеджером по продажам», я — скромной девушкой в синем платье, которое мама купила мне на выпускной. Он подошёл, представился, предложил проводить до дома. Я согласилась. Шёл снег, мы долго бродили по городу, он рассказывал про свои планы — купить квартиру, открыть бизнес, объездить п

Я вышла замуж за Кирилла, когда мне было двадцать три. Он был старше на двенадцать лет, владел сетью строительных магазинов в нашем регионе, ездил на чёрном «Мерседесе» и носил часы, которые стоили как моя первая машина — подержанная «Лада Калина», которую я купила на кредитные деньги, работая администратором в салоне красоты. Мы познакомились на дне рождения моей подруги. Она была замужем за его партнёром по бизнесу, и Кирилл пришёл без пары, в тёмно-синем пиджаке, с идеально завязанным галстуком и запахом дорогого одеколона, который я узнала только через год — Creed Aventus, почти тридцать тысяч за флакон. Я тогда была в простом чёрном платье, которое купила на распродаже за тысячу двести рублей. Волосы я выпрямила утюжком, накрасилась сама, как умела. И когда Кирилл подошёл ко мне и сказал: «Вы самая красивая девушка здесь», я подумала, что это шутка. Такие мужчины не смотрят на таких девушек. Они женятся на моделях, на дочках бизнесменов, на тех, кто с детства знает, какой вилкой е

Я узнала о её существовании из чека. Мы с Вадимом тогда только вернулись из отпуска, я разбирала сумки и нашла в кармане его куртки бумажку от «Ашана». Список: сёмга слабосолёная, авокадо (две штуки), помидоры черри, тыква, сливки 33%, пармезан. И в самом низу, от руки приписанное шариковой ручкой: «Света, не забудь про гречку». Света. Не забудь про гречку. Я сидела на полу посреди разбросанных вещей, в одной руке — чек, в другой — ракушка, которую Вадим подарил мне на пляже в Алуште. Ракушка была хрупкая, перламутровая, я держала её осторожно, как самую дорогую игрушку. Чек я сжала, и он смялся, но не порвался, потому что такие чеки печатают на совесть. Вадим был в душе. Я слышала, как шумит вода, как он насвистывает что-то из «Ласкового мая» — старую песню, которую его мама любила. Он всегда насвистывал, когда был в хорошем настроении. Я положила чек обратно в карман. Застегнула молнию. Повесила куртку в шкаф. Я решила, что это ошибка. Может быть, он покупал продукты для коллеги, у

Она впервые позвонила в дверь в среду, в четыре часа дня. Я как раз доставала из духовки пирог с капустой, и на рукаве халата осталась жёлтая полоска от куркумы. Я открыла, не глядя в глазок, потому что в нашем подъезде чужие не ходят: дом старый, все друг друга знают. На пороге стояла женщина в зелёном пуховике и держала в руках красный пластиковый контейнер. — Вам, наверное, клубнику? — спросила она и улыбнулась так, будто мы договаривались. — Игорь Николаевич сказал, что вы любите. У меня на даче в этом году урожай, сами не справляемся. Я взяла контейнер. Клубника была крупная, тёмно-алая, пахла июлем и травой. Я тогда ещё не знала, что вместе с клубникой эта женщина принесёт в мой дом то, что я не смогу выкинуть, как испортившиеся ягоды. — Спасибо большое, — сказала я. — А вы… — Ой, я Света. Мы с Игорем Николаевичем по работе пересекаемся. Он столько о вас рассказывал! Ну, я побежала. Она ушла, а я осталась стоять с контейнером в руках. Восемь лет Игорь работал в том же проектном