Мандаринка ОК

Мой лучший друг Костя и я — мы как братья. Мы вместе бегали от дворовых собак, списывали друг у друга алгебру, были шаферами на свадьбах. А моя жена Света — моя вторая половинка уже десять лет. Я думал, эти две вселенные идеально дополняют друг друга. Пока не решил их смешать, устроив Костю работать к Свете в её молодое ИП по организации событий. Света всегда была перфекционисткой. Её бизнес — её ребёнок. Когда её менеджер внезапно уволился перед свадебным сезоном, она рвала и метала. «Нужен человек, которому можно доверять на сто процентов!» — кричала она. И мне в голову пришла гениальная, как мне тогда казалось, идея. Костя как раз ушёл с нелюбимой работы и искал себя. Он — душа компании, общительный, ответственный. «Идеально!» — решил я. Первые месяцы всё было прекрасно. Света хвалила: «Какой Костя молодец, везде успевает!». Костя сиял: «Света — гений, я столько нового узнаю!». Я радовался, как дирижёр, удачно соединивший два музыкальных инструента. Потом что-то затрещало. Костя нач

В доме Ольги и Сергея царила не сонная истома, а тягостное, густое молчание. Оно висело между ними уже не первый месяц, пропитав стены, мебель, воздух. Их двенадцатилетний сын Антон, когда-то звонкий и любопытный, последние полгода будто растворился в своём телефоне. Он стал тенью: бледной, угрюмой, отстранённой. Ольга, протирая одну и ту же тарелку на кухне, вслушивалась в звуки из комнаты сына. Не было привычного скрипа кровати, шуршания страниц. Только приглушённый гул видео, доносящийся из наушников. Её сердце сжималось от беспомощности. — Сергей, — тихо начала она, не оборачиваясь к мужу, сидевшему за ноутбуком. — Надо что-то делать. Сегодня учительница опять звонила. Говорит, он на уроках будто спит наяву, а на переменах ни с кем не общается. И оценки… — Что «что-то делать»? — отрезал Сергей, не отрывая глаз от экрана. — Переходный возраст. Сам через это прошёл. Отстань от него. — Это не возраст! — голос Ольги дрогнул, прорвав плотину терпения. — Это что-то другое. Ты же видишь!

Алиса сжала в руке листок с адресом — не приглашение в новую жизнь, а пропуск на поле боя. Она выходила замуж за Марка. И первым условием их брака стало то, что она въезжает в особняк его семьи… в роли прислуги. — Всего на два года, — уговаривал он её, гладя по щеке. — Мать должна увидеть, какая ты сильная. Как вольешься в наш быт. Станешь своей. — А я разве не стану своей, просто будучи твоей женой? — спросила она тихо, глядя в окно на мокрые клумбы, которые ей теперь предстояло полоть. — Здесь так не работает, солнышко. Здесь нужно заслужить. Её комнату — бывшую каморку для горничной на третьем этаже — мать Марка, Валентина Викторовна, показала с таким видом, будто оказывает невероятную милость. — Ты понимаешь, детка, мы не можем просто так ввести в семью человека… с твоей историей. Марк — мечтатель. А ты должна доказать, что твои намерения чисты. Основа семьи — это порядок. Начнешь с него. Порядок. Это слово стало её кнутом. Проснуться в пять, чтобы к шести подать кофе в постель «мо

Умирая, отец сказал нам с сестрой только одно: «Дачу не продавайте. Пусть будет общим домом». Он купил этот участок с щитовым домиком тридцать лет назад, и всё наше детское лето пахло там смородиной и краской от вечного ремонта. После его смерти дача досталась нам в равных долях. Ирина, моя старшая сестра, вздохнула: «Одни хлопоты. Продать бы». Но я не мог. Для меня это был не актив, а продолжение отца. Место, где он учил меня забивать гвозди и ловить карасей. Первые два года мы пользовались ею как есть: приезжали на шашлыки, ночевали в спальниках, потому что печка дымила, а электричество было слабым. Потом я женился. Жена, Аня, сказала: «Дима, я хочу привозить сюда нашего сына. Но здесь невозможно жить». И я решил вложиться. Я честно позвонил Ирине: — Ира, я хочу сделать ремонт. За свой счёт. Ты не против? — Конечно! — обрадовалась она. — Молодец! Сделаешь — будем чаще приезжать. Я вложил в дачу всё: деньги, отпуска, силы. 500 тысяч — это новый сруб поверх старого, проводка, септик, о

В комнате дочери горел только ночник-проектор, разбрасывая по потолку безмятежных китов и дельфинов. Алиса спала, сжав в руке медвежонка, того самого, с оторванным ухом. Её дыхание было чуть слышным, хрипловатым – остаточные явления после бронхита, который мы лечили уже третью неделю. Врач выписал новый, дорогой ингалятор. Чек из аптеки, лежавший на комоде, вызывал тихий, холодный ужас. Я прикрыла дверь и пошла на кухню, подсчитывая в уме, какие траты можно отложить в этом месяце. Отопление? Интернет? Потом вспомнила – интернет нельзя. Священная корова. Из-за двери кабинета доносился ровный, поставленный баритон моего мужа. Не Андрея, а Кирилла. Так он представился в своих соцсетях и на стримах: Кирилл Осознанный. «…и именно поэтому, друзья, бег по кругу потребления заканчивается выгоранием. Спросите себя: чей это сценарий вы проживаете? Ваших родителей? Социума? Пора проснуться и выйти из матрицы обывательского счастья». Я прислонилась к косяку, слушая. Голос был узнаваемым и абсолютн

Я прижала ладонь к холодному стеклу и смотрела, как капли расползаются, словно слезы. Вчера я отправила в общий чат лаконичное сообщение: «Девочки, я не смогу. Мигрень». У меня не было сил притворяться счастливой, не было желания вплетать свою чёрную нить в яркий гобелен их семейного благополучия. Традиция у нас старая. Раз в год, в последнюю субботу перед первыми заморозками, все женщины нашего рода съезжаются в просторный дом бабушки Лиды. Без мужей, без детей. Мы готовим особый пирог с яблоками и корицей, рецепт которого не записывают, а передают из рук в руки. Вяжем, шьём, вышиваем — что-то одно, общее на всех. И говорим. По-настоящему. А сейчас я не желала этого. Мне хотелось темноты и тишины. Измена Максима, которую он назвал временным кризисом, и холодная стена, выстроенная моей пятнадцатилетней дочерью, будто сговорились раздавить меня. Я чувствовала себя одинокой на заброшенном острове. Звонок в дверь прозвучал как набат. На пороге стояли моя сестра Марина и тётя Ира. В руках

Наша серая иномарка — это моя крепость на колёсах, мой мобильный офис, детская комната и иногда единственное место, где я могу поплакать, чтобы меня никто не увидел. Пока в ней не появился невидимый пассажир по имени Контроль. Мы купили машину через полгода после рождения сына. Долго копили, я вышла в декрет, муж Андрей остался основным добытчиком. Машина была общей мечтой, но по факту стала моей рабочей лошадкой: поликлиника, садик, магазины, развивашки. Андрей ездит на работу на метро — так быстрее. Сначала я радовалась свободе. Потом начала замечать странное. — Кать, а что ты в среду в два часа делала на проспекте Мира? — как бы невзначай спросил Андрей за ужином. — Возила Мишу к массажисту. Ты же знаешь, — удивилась я. — А, точно, — кивнул он, но взгляд был оценивающим. Потом были вопросы про «длинный маршрут» до садика, про «простой у ТЦ». Ответы «объезд из-за пробок» и «заезжала за хлебом» его, похоже, не удовлетворяли. В его глазах читалась непрошенная проверка сметы. Разгадка п

Одиночество после развода — это не тишина. Это навязчивый шум в ушах, который заглушается только скрипом дверцы холодильника или монотонным голосом диктора из телевизора. Марина знала эти звуки наизусть. Её мир, когда-то наполненный разговорами с мужем, сжался до размеров экрана смартфона. Приложения для знакомств стали её окном в другой мир, где она снова могла быть просто Мариной, а не разведённой женщиной с тихим чувством вины за несостоявшуюся семью. И там, среди десятков улыбок и шаблонных «привет, как дела», она встретила его, Антона. — Ты пишешь так, как будто боишься потревожить воздух, — было его первым сообщением, откликом на её скромную анкету. — А ты читаешь между строчек, — машинально ответила она, и сама удивилась этой лёгкости. Он был внимательным, как хороший психолог. Расспрашивал не о работе, а о том, какие книги она сейчас читает. У него был свой бизнес, но он не кичился этим. А ещё — трагическая история: потерял жену в аварии несколько лет назад и только сейчас нача

Мария смотрела на улицу, поправляя складки на шерстяном платье цвета марсалы. Идеальный оттенок для такого дня, — подумала она. Сергей выбрал его неделю назад, мягко убрав с вешалки ее привычный серый кардиган. — В этом цвете твои глаза оживают, Машенька, — сказал он тогда, а его взгляд был теплым и одобряющим. — Доверься мне. Она и доверилась. Ему, своему мужу, блестящему психологу Сергею Орлову. Его советы были как щит: что надеть, чтобы не вызвать сплетен в его академических кругах; с кем из старых подруг стоит «потихоньку дистанцироваться», ведь они «тянут ее назад»; какую книгу выбрать для вечернего чтения — не бульварный роман, а что-то с «пищей для ума». Это не было диктатом. Нет. Это была забота. Окутывающая, как тот кашемировый плед, который он привез из командировки. «Ты — мое самое ценное чудо, — часто говорил он, гладя ее по волосам. — Я просто помогаю тебе раскрыться, стать лучшей версией себя». И она цвела под его вниманием. Хрупкий цветок в надежных руках садовника. В ка

Я — буферная зона в войне, которую сама же и развязала, когда из самых лучших побуждений привезла к себе маму. Моя мама, Лидия Петровна, осталась одна в обветшалой двухкомнатной квартире на пятом этаже без лифта. Ей становилось всё тяжелее. Говорить о доме престарелых я не могла — это было бы предательством в наших семейных понятиях. Решение виделось одно: забрать её к себе. Но мы живём в трёхкомнатной хрущёвке. Комнаты у меня с мужем, общая гостиная и у нашей пятнадцатилетней дочери Ани. Муж нахмурился, но согласился: «Что поделать, надо». Аня вспыхнула: «Где я буду? Я не хочу спать в зале!». Я уговаривала: «Это временно, бабушке трудно, она родная, надо помочь. Ты же взрослая и добрая». Взрослая и добрая — это был мой манипулятивный крючок, на который она, в конце концов, попала. Со слезами она освободила свою розовую «крепость» с плакатами и мишками, переехав на диван в гостиную, которая теперь была прихожей, столовой, её спальней и местом наших семейных посиделок. Первые недели шла