Добрые рассказы пенсионерки

первая часть Лес молчал напряжённо, как бывает перед грозой. Игорь оглядывался каждые десять шагов. Браконьеры где-то рядом. Может, прячутся в кустах. Может, наблюдают в бинокль. Может, целятся прямо сейчас в затылок. Девятнадцать лет в тайге научили одному правилу: когда молчат птицы, жди беды. Десятый километр, около одиннадцати утра. Тишина была не такой, где слышен шорох листвы, далёкий стук дятла, стрекотание белки на ветке. А мёртвой, давящей. Птицы смолкли все разом. Лес замер, будто задержал дыхание. Игорь остановился, прислушался. Ничего. Даже ветра нет. Потом увидел воронов. Они кружили над поляной в пятистах метрах — чёрные точки в синем небе, словно пепел над костром. Кружат, но не садятся. Каркают тревожно, резко. Достал бинокль, навёл. Штук двадцать, может, больше. Опускаются низко, но на землю не садятся. Взмывают снова — боятся чего-то. Убрал бинокль, проверил ружьё: предохранитель снят, патроны на месте. Свернул с дороги и пошёл к поляне напрямик через кусты — ме

Игоря разбудило царапанье по брёвнам. Рука сама потянулась к ружью — рефлекс, отточенный девятнадцатью годами в тайге. Двустволка лежала у изголовья, холодная, знакомая до последнего зазубренного миллиметра на прикладе. Игорь замер, вслушиваясь в темноту. Тишина давила на барабанные перепонки. Потом снова: царапанье, медленное, методичное, будто кто-то проводил когтями по стене избы, проверяя на прочность. Медведь. Игорь бесшумно поднялся с топчана — ступни нащупали холодный пол. Продавленный матрас скрипнул, и звук показался оглушительным в ночной тишине. Он замер, считая удары сердца: раз, два, три… За окном царапанье прекратилось. Зверь тоже слушал. Игорь подошёл к окну, прижавшись спиной к стене. Луна висела почти полной, заливая поляну перед кордоном мертвенным серебром. В этом свете он увидел её. Медведица — огромная, метра полтора в холке, а на задних лапах все три потянет. Шерсть бурая, с розоватым отливом под луной, на груди белое пятно размером с ладонь. Она обходила сарай п

первая часть 6 месяцев спустя. Вокзал в 7 утра, перроны гудят, составы прибывают и уходят, люди спешат с чемоданами и сумками. Среди них грузчик в выцветшей спецовке с надписью «Вокзальная служба». Таскает тяжелые баулы от вагонов к выходу. Спина сгорблена, усы поседели, лицо обветренное. Геннадий Львович. Бывший завхоз мебельной фабрики. Он поднимает очередную сумку, тяжёлая, килограммов двадцать пять, тащит к такси. Пассажир дает ему пятьдесят рублей. Геннадий кивает, прячет купюру в карман. Вечером он вернётся в общежитие на окраине. Комната на пятерых, трое узбеков, таджик и он. Спит на продавленной железной койке у окна, завешанного занавеской из старой простыни. Иногда ночью лежит без сна и вспоминает, запах копченой стерляди, мягкость новых рубашек, блеск Мартини Асти в бокале. Потом поворачивается на бок и засыпает. Снов не видит. Центральный рынок, дальний ряд. Там, где торгуют всяким барахлом, дешёвым трикотажем с турецких фабрик, носками по три пары за сто рублей, бельем

первая часть Двери зала распахнулись. Музыка стихла. Разговоры оборвались на полуслове. Все обернулись. В проёме стояла Людмила. Платье было — ослепительным в своей наглости. Белоснежное, пышное, с длинным шлейфом, который стелился по полу метра на три. Корсет с глубоким декольте, расшитый жемчугом — настоящим или поддельным, неважно: блестел так, что резал глаза. Рукава из тончайшего кружева. Юбка — слой за слоем тюля, шелеста, воздуха. И фата. Длинная, до пола, усыпанная стразами — сверкающая при свете люстр, как звёздное небо. На шее — золотая лилия. Тонкие, изогнутые лепестки, усыпанные фианитами, ловили свет и отбрасывали золотые блики на белую кожу. Людмила замерла в дверях, ловя реакцию. Гости ахнули. Потом начали шептаться — сначала тихо, потом громче: — Это кто? Вторая невеста? — Совсем совесть потеряла! — Невесту же затмила! Посмотрите на Дашеньку… бедная девочка. — Белое! На чужой свадьбе — белое! Людмила расцвела под этим шёпотом. Медленно пошла через зал — шлейф шуршал

первая часть За два дня до свадьбы случилось то, чего Вера не могла предвидеть. Утром она уехала на рынок — нужно было купить продукты для предсвадебного обеда. Мать попросилась с ней, но Вера отговорила: — Мамуль, ты отдохни. Прибери немного, если силы будут. А я быстро, за часик управлюсь. Ефросинья осталась дома. Последние дни она чувствовала себя лучше: ноги меньше отекали, появлялись силы. Решила помочь дочери, навести порядок — чтобы к свадьбе всё блестело. Старушка взяла тряпку, ведро с водой и отправилась в комнату Геннадия. Вытерла пыль с подоконника, протёрла зеркало. Потом решила разобрать шкаф — там, наверно, пыль скопилась. Встала на табуретку, дотянулась до верхней полки. Там стояли коробки, старые журналы. И в углу, за стопкой газет, — что-то синее. Ефросинья вытащила находку. Жестяная баночка из-под юбилейного печенья, с золотым львом на крышке. Точно такая, в какой Вера хранила свои накопления. Старушка открыла её. Пусто. Она нахмурилась, покопалась ещё на полке. Р

первая часть От гаражей до старого района на окраине, где жила мать, было минут двадцать на автобусе. Вера ехала, прижимая к груди сумку с документами, и смотрела в окно на серый город, одетый в октябрьскую хмурость. Двухэтажные бараки послевоенной постройки стояли тесными рядами — облупленные, с покосившимися балконами. Здесь селили рабочих, когда отстраивали город после войны. Здесь мать прожила всю жизнь. Подъезд пах сыростью и старыми обоями. Вера поднялась на второй этаж, достала ключ. Открыла дверь — и её окутало теплом, запахом лаванды, яблочного варенья и ещё чего-то, что невозможно описать словами. Запахом детства. Запахом дома. — Мамочка, это я, — позвала она, снимая туфли. — Верочка! — слабый, но радостный голос донёсся из комнаты. — Доченька моя! Квартирка была крошечная: комната, кухня, совмещённый санузел. Но стерильно чистая. Ефросинья всю жизнь не терпела грязи. Вязаные салфетки на столе, выцветшие кружевные занавески, фикус на подоконнике, которому, наверное, лет со

первая часть — Ну хоть, отвязались, — Людмила вернулась, сунула телефон в сумку. Вера едва успела положить документ обратно. - Банки эти — со своими процентами. Она допила остывший кофе, снова повертелась перед зеркалом в белом платье. — Ладно, Верунь, мне бежать. Маникюр в одиннадцать. Ты уж тут прибери, а? А то неловко как-то будет, если гости придут на свадьбу, а у тебя пыль. Людмила чмокнула Веру в щёку — влажный отпечаток помады — и упорхнула, оставив после себя шлейф удушливого парфюма. Вера подошла к окну, раздвинула занавеску. Внизу, у подъезда, в тени раскидистой липы стояла машина — старенькая бежевая «Волга» Геннадия. Он не уехал на работу. Ждал. Людмила вышла из подъезда, огляделась, помахала рукой — и из «Волги» вышел Геннадий. Он был другим. Совсем другим, не тем, кого Вера видела дома. Лицо сияло, улыбка — широкая, движения лёгкие, молодые. Он раскрыл объятия, и Людмила кинулась к нему, как девчонка. Геннадий обнял её за талию — крепко, собственнически — и притянул к

первая часть Ночь была долгой. Вера лежала на спине, глядя в потолок, где тусклый свет фонаря из окна рисовал причудливые тени. Рядом размеренно, похрапывая на вдохе, спал Гена. Он всегда засыпал легко, как человек с чистой совестью. Схожу с ума, — думала Вера, перебирая в голове события среды. — Правда теряю память. Педсовет... Марья Петровна в сиреневой кофте... Светка Петрова с протоколом... Коля Зверев принёс исправленную работу прямо на совещание — я его похвалила. После педсовета она зашла в магазин, купила хлеб и молоко. Потом — домой. Села проверять тетради. Поужинала. Легла спать. Никакого ресторана. Никакого администратора с бабочкой. Никакого вина. Но Геннадий так уверен. Даша ему верит. Утюг действительно был включён — она видела дымок. Дверь... дверь она не помнила. Может, действительно забыла закрыть? Нет. Что-то внутри, глубоко-глубоко, где живёт самая суть человека, сопротивлялось. Нет, не может быть. Я не забывала. Я не теряю рассудок. Я помню всё. Но если она помн

320 тысяч ровно, прошептала Вера Григорьевна, водя красным стержнем по полям тетради Коли Зверева, который в очередной раз перепутался. Класс давно опустел. За окном октябрьский сумрак сгущался над школьным двором, где когда-то она сама прыгала через резиночку и целовалась первый раз с Витькой из 9-го Б. Настольная лампа выхватывала из темноты только письменный стол, исписанные тетради и её руки, худые, в меловой пыли, с обручальным кольцом, которое давно стало свободным на похудевшем пальце. 320 тысяч. Три года по не многу. Каждая сотня — это два часа с тупым Мишей Карповым, который никак не мог запомнить, что Обломов лежал на диване, а не на печи. Каждая тысяча — целая неделя экономия, макароны без масла, чай без сахара, штопка колготок до последней дырки. Вера откинулась на спинку стула, потерла переносицу. На стене висел портрет Пушкина, молодой, кудрявый, смотрел куда-то поверх её головы в свою бессмертную даль. А рядом глобус, ещё советский, с желтым СССР на пол Евразии. Пахло ме

первая часть — Учитывая возраст детей и их привязанность к матери, показания свидетелей, — голос звучал ровно, официально, — суд постановляет: опека над несовершеннолетними Алисой и Артёмом остаётся у матери. Вера почувствовала, как ноги становятся ватными. Роман обнял её за плечи, поддерживая. Первая победа. Но оба знали — впереди раздел имущества. Настоящая битва только начиналась. Декабрь накрыл город первым снегом — мокрым, тяжёлым. Вера входила в зал суда с Романом, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Второе заседание. Раздел имущества. Последняя битва. Даниил уже сидел на своём месте — самодовольный, в дорогом костюме. Рядом тот же адвокат: молодой, уверенный, с туфлями, отполированными до блеска. Даниил даже улыбнулся, увидев Веру. Уверенный в победе. «Квартира и бизнес на мои деньги», — почти читалось на его лице. Что она докажет? В зал вошла судья — та же женщина средних лет, усталая, в очках. Стукнула молотком: — Заседание продолжается. Слово защите. Адвокат Даниил