Копилка премудростей

Ольга проснулась от жажды в половине третьего ночи. В горле пересохло так, словно она целый день таскала мешки с цементом, а не разбирала годовые отчёты в душной бухгалтерии. Квартира дышала ночной тишиной — даже соседи сверху угомонились со своими танцами на паркете. Босиком, стараясь не скрипеть половицами, прошла к двери спальни. И замерла. С кухни доносились приглушённые голоса. Сергей и свекровь. В три ночи? Что за конспирация такая? — Мам, это как-то... неправильно, — шептал муж. Голос неуверенный, почти детский. — Правильно-неправильно... — Валентина Павловна фыркнула так презрительно, что Ольга даже за стеной поёжилась. — Серёжа, ты же не дурак. Посмотри на свою жену трезвым взглядом. Пятьдесят семь лет, а всё принцессой себя мнит. Сердце Ольги провалилось куда-то в область желудка. О ней? Они говорят о ней? — Работать толком не хочет, по дому всё спустя рукава... А теперь ещё и зарплату получать начала — совсем зазнайка стала. — Мам, при чём тут зарплата? — Сергей говорил тиш

Галина стояла у раковины и мыла тарелку, которую Владимир только что оставил недоеденной. Яичница застыла жёлтой кляксой — как их брак, подумала она с неожиданной для себя злостью. Девятнадцать лет. Боже, почти двадцать лет она мыла за ним посуду! — Галка, нам надо поговорить, — голос мужа прозвучал как-то особенно торжественно. Она обернулась. Владимир сидел за кухонным столом с видом человека, который вот-вот объявит о повышении зарплаты. Или о смертельном диагнозе. По его лицу невозможно было понять. — О чём говорить, Володя? — Галина вытерла руки о полотенце. Какое убогое полотенце — серое, застиранное. Когда она успела стать такой же серой? — Я ухожу. Три слова. Просто, как сводка погоды. «Я ухожу». Не «у нас проблемы», не «нам нужно что-то менять». Я ухожу — и точка. — Куда? — глупо спросила Галина. — На дачу? — От тебя. От нас. Совсем. Ах, вот как. Галина села напротив мужа и вдруг подумала: а знает ли он, что у неё сегодня критические дни? Что болит поясница? Что она вчера пол

Ключи звенели в дрожащих руках Галины, словно колокольчики тревоги. Пятьдесят девять лет прожито, а сердце всё ещё способно биться так, будто готово выпрыгнуть из груди. Неужели она действительно слышит то, что слышит? Женский смех. Звонкий, молодой, незнакомый. И голос Михаила — её мужа, с которым прожила тридцать пять лет. – Да ладно тебе, Миша! – доносилось из кухни. – Ты же понимаешь, что это невозможно! Галина замерла в прихожей. Миша? Кто смеет называть её мужа Мишей? За все годы брака только она одна позволяла себе такую фамильярность, да и то крайне редко. – Нет, серьёзно, – отвечал Михаил, и в его голосе слышались нотки, которых Галина не слышала уже... сколько? Годы? Десятилетия? Он звучал оживлённо, даже игриво. – Ты же сама видела, как он на это отреагировал. Новый всплеск смеха. Галина сжала губы. Неужели в её собственном доме, в её собственной кухне происходит то, о чём она боялась думать все эти месяцы? Сумку поставила на пол осторожно, чтобы не скрипнул паркет. Туфли с

Марина замерла у приоткрытой двери кухни, сжимая в руках пакет с продуктами. Голос Тамары Ивановны звучал особенно ясно — свекровь явно не подозревала, что её могут услышать. — Да что ты говоришь, Галочка! — причитала она в телефонную трубку. — Конечно, делает вид хорошей хозяйки. А на самом деле кто знает, что она там крутит? Десять лет замужем, а я до сих пор не пойму, куда деваются её зарплаты. Учительские копейки, говорит. А сама на маникюр ездит, новые сапожки покупает... Сердце Марины ухнуло вниз. Неужели? После десяти лет совместной жизни, после всех праздников, проведённых вместе, после заботы о больной свекрови прошлой зимой? — Не скажу, что плохая, — продолжала Тамара Ивановна, явно входя во вкус. — Но что-то она определённо скрывает. Женская интуиция подсказывает. И Серёжа мой стал какой-то замкнутый... Марина осторожно поставила пакеты на пол. Руки дрожали от возмущения и обиды. Как так? Она же всегда была открытой с семьёй мужа! Да, может, не рассказывала о каждой потраче

Ольга едва успела открыть дверь, как на пороге возникла Валентина Петровна с двумя огромными чемоданами и видом человека, переехавшего навсегда. — Оленька, родная! — воскликнула свекровь, проталкиваясь в прихожую. — Я к вам погостить приехала. Совсем одна дома зачахла. — Здравствуйте, Валентина Петровна, — растерянно пробормотала Ольга. — А Паша знает? — Да какая разница! Сыну всегда рад матери. Где мне чемоданы поставить? Ольга молчала, пытаясь переварить происходящее. Они с Павлом только недавно закончили ремонт, обустроили квартиру по своему вкусу. И вот теперь... — В гостиной пока, — тихо ответила она. Валентина окинула взглядом прихожую и поморщилась: — Ох, как же тесно у вас тут! И обувь как попало стоит. Надо порядок навести. Не прошло и часа, как свекровь уже переставляла туфли Ольги, развешивала свои пальто в шкаф и критически осматривала кухню. — Что это у тебя за сковородки такие? — спросила она, открывая шкафчик. — Тефлон же весь облез! На такой готовить нельзя, отравишьс

Валентина замерла у приоткрытой двери, не веря собственным глазам. На лестничной площадке стоял мужчина в потрёпанной куртке, с поседевшими висками и знакомыми серыми глазами. Евгений. Её муж, который исчез тринадцать лет назад, оставив только записку на кухонном столе: "Не ищи меня". — Можно войти? — спросил он так буднично, словно вернулся с работы, а не из небытия. Сердце колотилось где-то в горле. Все эти годы она мысленно репетировала эту встречу, представляла гнев, слёзы, объяснения. Но сейчас чувствовала только оглушительную пустоту. — Что тебе нужно? — голос прозвучал чужим, хриплым. Евгений вошёл, не дожидаясь приглашения, оглядел прихожую. Всё здесь изменилось: новые обои, паркет вместо старого линолеума, зеркало в золотистой раме. — Неплохо устроилась, — кивнул он с видом знатока. — Ремонт дорогой сделала. — На что живёшь? Где был? Почему не звонил? — вопросы сыпались сами собой, накопившись за годы ожидания. — Валя, давай без истерик, — он сел на диван, развёл руки. — Я в

Людмила Петровна смотрела в зеркало и улыбалась. Завтра исполнится сорок лет их с Виктором браку — целая жизнь, прожитая рука об руку. Она поправила новое платье цвета морской волны, которое купила специально к юбилею. — Людочка, ты где? — послышался голос мужа из кухни. — Иду, дорогой! — откликнулась она, последний раз взглянув на своё отражение. В шестьдесят два года она всё ещё была привлекательной женщиной, хотя седина уже тронула волосы, а морщинки разбежались от глаз. Но разве это важно, когда рядом человек, который любит тебя такой, какая ты есть? Виктор стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде. Высокий, статный, с благородной сединой на висках — настоящий мужчина. Людмила подошла и обняла его за талию. — Что готовишь, шеф-повар? — Твою любимую картошечку с грибами. Думал, устроим маленький семейный ужин перед завтрашним торжеством. Она засмеялась. Сорок лет вместе, а он всё помнит — что она любит, что не переносит, как предпочитает проводить вечера. Разве не это и есть нас

Чёрный костюм давил на плечи, как чужие руки. Лидия Петровна сидела в своей гостиной и смотрела на родных, собравшихся после похорон. Квартира в самом сердце Москвы, у Красных ворот, казалась вдруг слишком маленькой для такого количества скорби и... ожидания. — Мама, ты как? — Светлана присела рядом, но в голосе дочери звучала не только забота. Что-то ещё. Нетерпение? — Нормально, — соврала Лидия. Нормально было три дня назад, когда Михаил Иванович ещё сидел в своём кресле и читал газету. Теперь кресло пустовало, как и половина её души. Марина нервно теребила платок у окна. Младшая всегда была более эмоциональной, но сегодня в её движениях читалось что-то другое. Расчёт? Страх? — Лидия Петровна, — голос нотариуса Семёна Борисовича прервал тягучую тишину. — Можно приступить к оглашению завещания? Все словно очнулись. Светлана выпрямилась, Марина резко обернулась от окна. Даже соседка Анна Ивановна, пришедшая «поддержать в трудную минуту», вытянула шею. — Да, конечно, — Лидия кивнула,

Галина всегда считала, что тридцать пять лет совместной жизни научили её читать мужа как открытую книгу. Каждая морщинка на его лице, каждый вздох, каждое движение бровей — всё говорило о настроении Николая. Но сегодня книга оказалась написанной на незнакомом языке. Всё началось банально. Искала степлер в его рабочем столе — собственный куда-то запропастился, а счета за коммунальные услуги требовали немедленной систематизации. Выдвинула верхний ящик, потом средний, и вот он — нижний, всегда заперЯмые обычно, но сегодня почему-то приоткрытый. — Николай, где твой степлер? — крикнула в сторону гостиной, где муж смотрел вечерние новости. — В столе должен быть! — донёсся привычный рокочущий голос. Рука нащупала между папок что-то плотное. Конверт. Обычный белый конверт с печатями и штампами. Галина машинально взглянула на адресата и почувствовала, как земля уходит из-под ног. "Документы о переоформлении права собственности". Их квартира. Их трёхкомнатная квартира на Октябрьской, где они п

Ирина стояла перед зеркалом в прихожей, поправляя седеющие волосы, когда Сергей вышел из комнаты с каким-то официальным видом. В руках у него была папка с документами. —Ира, нам нужно поговорить,—сказал он, присаживаясь за кухонный стол. Тридцать лет брака научили её распознавать его интонации. Сейчас голос звучал холодно, почти казённо. Ирина почувствовала, как сердце забилось чаще. —Что случилось?—спросила она, наливая себе чай из заварника. Сергей открыл папку и достал несколько листов с какими-то расчётами. —Я много думал последнее время. О нашем бюджете, о справедливости,—начал он, не глядя ей в глаза.—После выхода на пенсию я переосмыслил многие вещи. И принял решение. Ирина медленно опустилась на стул напротив. Его слова звучали как приговор. —С этого месяца мы делим все расходы пополам. Абсолютно все. Продукты, коммунальные, бытовые покупки. Каждый платит за себя. Чашка в руках Ирины задрожала. Горячий чай расплескался по блюдцу. —Сережа, ты шутишь? —Нет, я серьёзно. Вот смот