Почти историк

Серые предрассветные сумерки едва пробивались сквозь плотную завесу пыли. Рядовой Сергей Волков вжался в холодный бетон разрушенной стены, чувствуя, как дрожат пальцы на спусковом крючке «Дегтярёва». Пулемёт был его жизнью, единственной нитью, связывавшей с реальностью в этом аду. Он вспомнил деревню — берёзы у колодца, смех дочери, когда она бежала по траве в сарафанчике. Эти образы вспыхнули в памяти так ярко, что на мгновение он даже не услышал выстрела. «Вернусь — куплю ей новый сарафан», — подумал Сергей, сжимая рукоять пулемёта. Они попали в окружение ещё вчера. Взводный приказал занять позицию на перекрёстке двух улиц — типовой квартал, где каждый дом мог стать крепостью или могилой. Сначала всё шло по плану: подавили атаку, отбили две попытки прорыва. Но потом из потрёпанной полевой трубки донеслось лишь хриплое: «Держитесь. Помощь… не… прорваться…» Теперь Волков оставался один. Связист погиб при первом обстреле — его тело теперь лежало под грудой битого кирпича, а наводчик… Се

23 ноября 2004 года, во время Второй битвы за Фаллуджу в Ираке, один из морских пехотинцев 1-го батальона 3-го полка морской пехоты США был замечен с необычным оружием — трофейным ППШ-41, советским пистолетом-пулемётом времён Второй мировой войны. Такие случаи иногда происходили — отдельные американские солдаты сами решали попробовать это старое, но надёжное оружие. Их привлекала его высокая скорострельность и большой магазин на 71 патрон. ППШ был компактным, удобным для стрельбы в узких улицах и помещениях, а его патрон обладал хорошей пробивной силой на ближних дистанциях. Многие из этих пистолетов-пулемётов оказались в Ираке ещё с советских времён — их поставляли в больших количествах иранским и иракским армиям. После распада СССР на складах оставались миллионы единиц такого оружия, и оно продолжало попадать в руки военных по всему миру. Американские военные, увидев ППШ среди трофеев, иногда брали его с собой в бой, просто чтобы проверить, на что он способен. Для них это был скорее

Ладислав стоял на развалинах дома и с отвращением смотрел на город, который ещё недавно был мирным и красивым. Война пришла внезапно, и теперь улицы Одессы были полны разрушений и страха. Ладислав был рядовым солдатом румынской армии, но его никак не волновали ни город, ни его жители. Он не хотел воевать за эту чужую землю, но приказ есть приказ. Однако Ладислав не испытывал ни капли сочувствия к тем, кто здесь жил. Наоборот, он считал их всех недостойными его внимания и заботы. Его интересовала только собственная выгода и безопасность. Ладислав слышал, как где-то вдалеке грохочут взрывы, и каждый новый звук заставлял его лишь раздражённо морщиться. Он боялся не столько за себя, сколько за то, что его могут заставить делать что-то, чего он не хочет. В его голове постоянно возникал образ жены и детей, которых он мог больше никогда не увидеть, но это мало трогало его эгоистичную натуру. «Что я здесь делаю? — думал Ладислав, прячась за разбитым окном. — Это не моя война!» Но эти мысли не

Перед вами снимок фоторепортера Анатолия Гаранина. В Великую Отечественную он работал в газете "Фронтовая иллюстрация", снимал боевые действия и быт красноармейцев. На этом фото экипаж КВ-1 перед отправкой на фронт. Москва, июнь 1941 года. Танкисты улыбаются и смеются, ещё не зная, что их ждёт. Судьба этих людей неизвестна. Она могла сложиться по-разному. Например, как у этого экипажа. А может люди на фотографии были в том самом легендарном Рассейняйском КВ? Хотя вряд ли наша машина успела бы из Москвы так быстро добраться до Литовской ССР и занять оборону в районе Шауляя. Скорее всего, это был какой-то из местных танков. Да и какая разница? Разве есть сомнения, что люди с фотографии Анатолия Гаранина до конца выполнили свой долг? У меня их нет. При всех своих недостатках и недоработках, КВ-1 был абсолютно лучшим тяжёлым танком начала Великой Отечественной войны. Жаль, что эти машины не всегда были использованы с полной эффективностью. Обязательно прочитайте этот рассказ.

Рабочий и начальник цеха на автомобильном заводе ЗиС, Москва, 1954 год. Что бы там ни говорили, но Советский Союз был мощной индустриальной державой. Во всех смыслах. К сожалению, не знаю реальной истории этой фотографии. Поэтому немного пофантазировал с вашего позволения. На заводе ЗИЛ в 1954 году кипела работа. В одном из цехов встретились два ключевых сотрудника: бригадир Иван и начальник цеха Мария. Иван, крепкий мужчина с мозолистыми руками, держал в руках огромный гаечный ключ. Мария, собранная и серьёзная, держала в руках чертежи новой детали для автомобиля. — Иван, тут в конструкции изменения, — сказала Мария, внимательно глядя на бригадира. — Нужно перестроить процесс сборки. Детали теперь будут чуть шире, а отверстия смещены на пару миллиметров. Иван нахмурился, оценивая сложность задачи: — Это значит, что придётся многое переделывать. Времени в обрез, Мария! — Знаю, — кивнула она. — Но если сделаем всё правильно, машина станет надёжнее. Представь: эти автомобили поедут по в

Весна 1944 года. На фронте небольшое затишье. Дождь не прекращался уже несколько дней, дороги превратились в грязевые реки, а воздух был тяжёлым от запаха сырости и пороха. Где-то между лесом и разбитой железнодорожной станцией стоял танк — Т-34 с потрёпанным бортом и надписью «Смелый», которую кто-то когда-то нарисовал белой краской. Экипаж четверо: командир Саша, водитель Витька, радист Коля и заряжающий Петя. Для них этот танк стал домом. В башне хранились письма из дома, кусок мыла, гребёнка с трещиной и фотография жены Витьки, которую он каждый вечер доставал и молча смотрел. Все они были разные, но одно у них было общее — желание выжить и дожить до мира. Однажды утром Петя услышал тонкий, жалобный писк. — Слышь, Сань, — окликнул он командира, — ты это слышишь? — Что? — Как будто кто-то плачет. Они начали искать. Под машиной, свернувшись калачиком, дрожал маленький серый котёнок. Он был мокрый, грязный, с порезанным ухом и огромными глазами, в которых читался страх. Казалось, он з

Наталья стояла у окна класса, сжимая в руке письмо, которое получила утром. Оно было коротким, написано чужим почерком, но каждое слово будто врезалось в память: «Наталья Петровна, Ваш отряд найден. Останки опознаны по личным вещам. Похоронены в братской могиле у деревни Луговое. Приложены: деревянная лошадка, башмачок, фляжка. Если хотите — приезжайте. С уважением, военкомат Смоленского округа» Она долго смотрела на бумажку. Потом — на верёвку, которую держала в кармане. На карту, расстеленную на столе. На учеников, которые входили в класс, не зная, что их ждёт. Занятие прошло как обычно. Она показала, как определить направление по мху на деревьях, как сделать импровизированную повязку, как маскироваться под старуху. Говорила спокойно, как всегда. Но внутри всё горело. После урока, когда последняя ученица вышла, Наталья закрыла дверь и села за стол. — Я ухожу, — сказала она вслух, будто кто-то был рядом. — На фронт. Она не колебалась. Не плакала. Просто знала: это — не конец пути. Это

Во время войны, в 1941 году, в Советском Союзе было очень тяжело не только на фронте, но и в госпиталях. Раненых было много, а лекарств — почти нет. Особенно не хватало антибиотиков. Инфекции после ранений убивали многих, даже если сама рана не была смертельной. За границей уже использовали пенициллин — новое лекарство, которое останавливало заражение. Но у нас его не было. Доставить из‑за границы было почти невозможно. И тогда группа учёных взялась за дело. Возглавила её Зинаида Виссарионовна Ермольева — микробиолог, специалист по бактериям и лекарствам. У неё не было современной лаборатории, не было запасов реагентов, часто не было света и отопления. Но была настойчивость и знания. Она и её команда начали искать, как сделать пенициллин в СССР. Искали подходящие плесневые грибки, пробовали разные условия для их роста, перебирали десятки образцов. Всё это — в условиях блокады, под тревогами, при постоянной нехватке всего. И в 1942 году у них получилось. Первые дозы отечественного пениц

Жил-был в одной деревне Иван Бережной. Тихий, спокойный парень. До войны работал на тракторе, знал всех в деревне — кто что любит, кто как болеет, кто чем гордится. Любил свою Красную Гору: с её печками, с её колодцем, с её ребятишками, которые бегали босиком по глине после дождя. Когда началась война, пошёл в армию. Не потому что герой, а потому что не мог сидеть. Брат его погиб, мать плакала. А он сказал: «Я буду бить. За всех». Попал в артиллерию. Стал наводчиком — стрелял из большой пушки. Каждый выстрел — как гром, который бьёт в землю далеко впереди. Но начал делать странное. Перед выстрелом брал кусок угля и писал на снаряде имя. — Ты чего, с ума сошёл? — спрашивали товарищи. — Это же не тетрадка. — А я и не тетрадку, — отвечал Иван. — Я письмо пишу. Он писал имена из деревни. Марфа — старушка, что пекла ему пироги. Фёдор — учил его водить трактор. Лиза — пела в хоре, и он каждый раз замирал, когда она пела. Сеня — мальчишка, которому обещал: «Когда вернусь — возьму на машине по

Август 1941‑го. Под Смоленском стояла душная, тягучая жара. Днём воздух застывал, раскалённый, будто в печи, а к вечеру остывал настолько, что казалось, будто наступила осень. Леса и поля, ещё недавно тихие и мирные, теперь содрогались от взрывов, а воздух пропитался запахом гари и пороха. Даже ночью не было спасения: земля почти не отдавала тепло, и сон был прерывистым, липким. Но когда Алексей Воронов очнулся, его била дрожь. Холод пробирал до костей, словно он лежал не на летней земле, а в промороженном окопе зимой. Он приподнялся на локтях, ощущая под пальцами сырую, комковатую почву. Рваная шинель, которой его накрыли, почти не грела — она успела пропитаться ночной сыростью. Вокруг раздавались чужие голоса — резкая, отрывистая немецкая речь. Память возвращалась рывками: бой, оглушительный взрыв, яркая вспышка, потом — темнота… Он в плену. Его взяли пятого августа в юго‑западной части Смоленского котла — места, где советские части оказались зажаты в кольце. Алексей помнил, как отст