Здесь рождаются истории

— Можешь себе представить, она даже не заметила, что я за месяц сбросил восемь килограммов! — Игорь отхлебнул горький эспрессо и с видом оскорбленного превосходства покосился на сочный кусок чизкейка, который уплетал его младший брат. — Сидит дома, приклеилась к сериалу, словно к родному, и хоть бы хны. У самой бока как у бегемота! А вчера выдала: "Опять ты свою вонючую рыбу готовишь?" Смотрю на неё и понимаю: всё, финиш. Конец. Никита медленно, с наслаждением жевал десерт, чувствуя, как сладость вкуса меркнет, отравленная ядовитыми словами брата. Они сидели в уютной кофейне в самом сердце города, куда Игорь вытащил его под предлогом "давненько не виделись". — Может, она просто устала, — осторожно предположил Никита, пытаясь сгладить углы. — У Людмилы работа такая, ты же знаешь, нервная, дети… Ты сам жаловался, что она с работы как выжатый лимон возвращается. — Работа? — фыркнул Игорь, словно услышал непристойность. — Да это не работа, а отговорки. Я тоже не в отпуске живу. Тренировки

— Маме нужна прописка у нас в квартире! — Алексей обрушил кулак на стол, отчего тонкий фарфор чашек вздрогнул, словно испуганные птицы. — Ты должна помочь! За окном ночь плела свой тёмный гобелен, и в доме напротив вспыхнули первые сигнальные огни окон. Марина, словно застывшая в нерешительности статуя, медленно повернулась от сушилки с посудой к мужу. — Алёш, но мы же обсуждали это не раз… У твоей мамы есть собственная квартира. — Это формальность, пустой звук! — резко оборвал он, отбивая нетерпеливую дробь пальцами по столешнице, словно торопя неизбежное. — Без прописки она не сможет прикрепиться к нашей поликлинике. Ты… ты не хочешь здоровья для моей матери? Марина изучала его лицо – жёсткую складку упрямо сдвинутых бровей, лихорадочный блеск в глазах. Спорить бесполезно, как пытаться остановить горную реку голыми руками. В глубине живота зародилось ледяное предчувствие беды, словно там распустился ядовитый цветок. — Это наша квартира, — прошептала она тихо, словно исповедуясь. — В

— И что это опять за половая тряпка красуется? — голос Валентины Петровны резанул слух, словно шашка по стеклу. Казалось, она смотр боевой готовности устраивает, а не в гости пришла. — Салфетка, чтоб пыль в сельпо вытирать? Лилька, ну где ты вкус-то потеряла? Как ты вообще моего кровиночку умудрилась окрутить? Лилия вздрогнула, как от пощёчины, но постаралась сохранить невозмутимость. Переставила тарелку с хлебом, словно этот чёрствый батон был важнее ядовитого шипения свекрови. А внутри всё клокотало. — Мам, ну что ты опять завелась? — процедил Матвей, вытягивая ноги на диване и не отрывая взгляда от телефона. Лилия обернулась к нему, как пантера перед прыжком: — Может, ты ей хоть раз рот заткнёшь? Или твой «режим радиомолчания» важнее всего на свете? — Не смей со мной в таком тоне, — обиделся Матвей, словно она на святое покусилась. — В таком тоне?! — Лилия едва не задохнулась от возмущения. — В таком тоне я живу каждый божий день, пока твоя маман мне объясняет, что я уродина безродн

– Довольно! Я больше вас на себе тащить не намерен. Как хотите, так и живите, но не за мой счёт! – Илью словно прорвало, голос дрогнул и сорвался в крик. Георгий Андреевич замер, медленно опуская ложку на цветастую клеёнку. В его натруженных руках она казалась нелепой, почти игрушечной – крупные пальцы, привыкшие к гаечным ключам и станкам, неуклюже сжимали тонкую ручку из икеевского набора. На залитой солнцем скатерти набухало багровое пятно от нечаянно пролитого борща, словно кровь на месте преступления. Лидия Александровна, словно от внезапной боли, прижала ладонь к груди, стараясь унять дрожь. Её морщинистые пальцы судорожно комкали край выцветшей вязаной кофты. На тонком запястье – осколок прошлой, почти забытой жизни – старенькие часы "Чайка." Потёртый корпус, мутное, растрескавшееся стекло, словно отражающее все пережитые годы. – Илюша… – прошептала она, но осипший голос оборвался, словно нить. В кухне воцарилась гнетущая тишина. Лишь монотонно гудел в углу огромный, двухкамерны

Светлана обожала тишину в своей квартире. Не ту, мертвенную, когда каждый тик часов отдаётся набатом в голове, а тишину живую, обжитую. В ней всегда звучал свой аккомпанемент: сонное ворчание чайника, умиротворяющее урчание стиральной машины на последнем отжиме, медвежья поступь соседа сверху. И Светлана, утопая в диване, чувствовала – всё здесь её, всё под неусыпным контролем. Эта двухкомнатная квартира на седьмом этаже была её крепостью, её личной победой. Куплена задолго до замужества, потом и кровью заработана: ипотека, ночные смены, выбивание премий, не считая помощи родителей, которые, казалось, своими руками вылепили здесь каждый угол. Каждый сантиметр здесь благоухал её упорством, её самостоятельностью. Именно поэтому Светлана сразу нутром почувствовала фальшь, когда Андрей в очередной раз позвонил матери вечером. Разговор вроде бы ничем не примечательный: обсуждение погоды, кулинарные планы. Но в его голосе сквозила какая-то приторность, неловкость. — Мам, ну ты не переживай,

Анна возвращалась с работы домой, и злость скреблась когтями под кожей. Не пробка – эту пытку она знала наизусть, как таблицу умножения, и на кольцевой после шести вечера другого расклада не ждала. Не клиенты, в который раз в последний момент смалодушничавшие перед подписанием договора, с их неизменным «подождём падения цен» – да ждите, рынок рухнет лично для вас. И даже не муж, который, словно попугай, неделю назад пообещал забрать её пальто из химчистки и всё «забывает». Нет, она злилась на предвкушение неминуемого – семейного ужина у свекрови. – «Просто посидим, по-семейному», – пробормотала она вслух, и губы скривились в кислой гримасе. Она досконально знала сценарий этих «посиделок». Начало неизменно украшал борщ и дежурные причитания о здоровье, а финал всегда был один и тот же: Тамара Павловна, словно опытный снайпер, находила уязвимое место, чтобы в очередной раз ткнуть Анну в её «холодность» или «эгоизм», а Марина – свояченица, взрослая тётка на пороге сорока, но в глазах свек

Юлия, с натянутой улыбкой, барабанила пальцами по крахмальной скатерти, словно отбивая похоронный марш семейному спокойствию. Напротив, словно древняя статуя, застыла ее свекровь, в глазах – мудрость, смешанная с глубокой усталостью. Рядом, съежившись на стуле, словно улитка в раковине, ковыряла вилкой безжизненную котлету пятнадцатилетняя Таисия, всем своим видом моля о невидимости. Семен стоял у темного, напыщенного буфета, комкая в руке салфетку, словно пытаясь удержать в ней разгорающийся пожар. Поводом для бури, казалось, стал пустяк. Таисия, устав от тягостной тишины, на мгновение нырнула в спасительный свет телефона. Юлия, как спичка, вспыхнула мгновенно: – Таисия, сколько раз твердить: за столом – телефон табу! Совсем отупела в своих тик-токах! Бескультурное поколение! Вот у Нины Степановны в ее годы никаких телефонов не было, и дети выросли людьми! Свекровь, сама воплощенная мягкость и невозмутимость, едва заметно покачала головой, словно отметая резкие слова невестки: – Юлечк

Лариса Геннадьевна, женщина с серебром в волосах, собранных в строгий, но элегантный узел, разливала чай по тонким фарфоровым чашкам, словно жрица, совершающая тайный ритуал. Вокруг стола расположились ее сыновья: Игорь с женой Татьяной, и Евгений с Олесей. Контраст в ее отношении к ним ощущался как зябкий сквозняк в теплом помещении. — Игоречек, мой дорогой, возьми еще кусочек пирога, ты же вечно иссыхаешь, — ворковала Лариса, подвигая к нему блюдо и заботливо поправляя воротник его рубашки. — Танюша, как там Машенька? Опять пятерку по математике принесла? Умница, вся в маму! Татьяна, круглолицая и румяная, с мягким светом в глазах, зарделась от похвалы. — Спасибо, мама. Учительница в восторге от Машеньки, говорит, что она схватывает все на лету. Лариса Геннадьевна одарила ее снисходительным кивком и обернулась к младшему сыну. Лед тронулся, и в голосе появились стальные нотки: — Женя, ты опять зарылся в своей мастерской? Хоть деньги-то платят за твои художества? Евгений, смуглый и жи

— Катюша, решено. Квартира — моя. У вас с Артёмом неделя на сборы. Мать, не поднимая взгляда, размеренно размазывала масло по хлебу, словно вынося приговор. — Мам, но ведь… мы же договаривались, — голос Кати предательски дрогнул. — Все сбережения туда вложили. Последние деньги на сантехнику, Артём спину сорвал, полы перестилая… — Договор был на словах. А документы — на мне. — Мне с Валерой жить где-то надо. Валера — этот случайный мамин спутник, словно тень, возник из ниоткуда три месяца назад. Катя смотрела на невесомые шторы, колыхавшиеся от сквозняка, на новую плитку, любовно выбранную ими с Артёмом. Внутри все скрутилось в болезненный узел. Катя покинула кухню с ватными ногами. В полумраке коридора покоились нераспакованные полки стеллажа — долгожданное приобретение, доставленное лишь вчера. Всё началось четыре месяца назад со звонка Галины Петровны, прозвучавшего как гром среди ясного неба: — Катюш, тут такое дело… Бабушкина квартира в городе пустует. Если хотите — забирайте. Мне

Свадьба Артема и Виктории отгремела, словно далекий гром. Последние огни фар умчали вдаль вместе с гостями, унося с собой шум музыки, оставив после себя лишь звенящую тишину. Молодожены, словно последние аккорды праздника, остались наедине с мерцающими свечами и ворохом конвертов. Они сидели на полу, прислонившись спинами к дивану, погруженные в шуршание купюр и шелест бумаги. В воздухе витал едва уловимый флер дорогих духов Виктории, смешиваясь со сладковатым призраком крема от свадебного торта. Эти запахи навевали воспоминания о минувшем дне, наполненном радостью и волнением. — Ну что, жена? — Артем нежно обнял Викторию за плечи и коснулся губами ее виска. — Как ощущения? Каково это — быть моей женой? — Лучше не придумаешь, муж, — ответила она, и от ее улыбки по телу Артема разлилось такое тепло, словно в нем зажгли солнце. — Как будто мы сдали самый главный проект нашей жизни на отлично. Правда, отчитываться по нему придется еще долгие годы. Они рассмеялись, словно два счастливых ре