Кириллица

Среди казачьих войск России яицкие казаки занимают особое место. Они стояли на страже юго-восточных рубежей, участвовали в восстании Пугачева и берегли древние традиции. Но одна из этих традиций способна заморозить кровь даже сейчас. Легенда гласит: уходя в поход, казаки убивали своих жен, чтобы те не достались врагу. И лишь одна женщина сумела сломать этот жестокий закон — та самая "бабушка Гугниха", чье имя казачки веками поминали в молитвах. Яицкое казачье войско обосновалось вдоль реки Яик (ныне Урал) — там, где сегодня проходит граница с Казахстаном. Вопрос о времени их появления имеет два ответа. Первый, документальный: в конце XVI века отряд волжских и донских казаков под командованием сподвижника Ермака атамана Матвея Мещеряка пробился в земли ногайцев и закрепился там. Примерно 1584 год. Колонисты быстро поняли, что в одиночку им не выжить среди враждебных кочевников, и уже в 1591 году присягнули Москве. Царские власти оценили выгоду и охотно приняли их под руку. С тех пор яи

Елена Глинская — фигура не менее загадочная, чем ее знаменитый сын. Именно от нее Иван Грозный унаследовал яркую внешность: рыжие волосы и высокий рост. Но вскрытие гробницы в XX веке обнаружило у княгини еще одну уникальную особенность, о которой она сама, скорее всего, даже не догадывалась. Василий III подошел к выбору первой жены основательно: разослал писцов по всей стране переписывать дворянских девиц на выданье. Красавица Соломония Сабурова победила в этом смотре. Двадцать лет брака, но детей нет. Дело пахло монастырем. Вторую жену государь выбирал иначе. Никаких смотрин. Еще до пострижения Соломонии он якобы увидел в Успенском соборе юную княжну Глинскую — и пропал. Четырнадцатилетняя Елена затмила всех признанных красавиц, едва появившись на Руси. Родом она была из литовских беженцев. Ее дядя, дипломированный врач и рыцарь Священной Римской империи, поднял мятеж в Литовском княжестве, проиграл и бежал с семьей. Иерусалимский патриарх Марк предупреждал Василия: «Женишься вторичн

Столица России — одно из самых изученных мест на карте. Археологи, историки, краеведы, кажется, перекопали каждый сантиметр. Но есть Москва, о которой не пишут в путеводителях. Она уходит под землю на десятки метров, храня тайны, сокровища и, возможно, библиотеку Ивана Грозного. И доступ туда заказан даже ученым. Главный герой этой истории — Игнатий Яковлевич Стеллецкий (1878–1949). Историк, археолог, фанатик подземной Москвы. Он потратил жизнь на поиски легендарной либерии — библиотеки Ивана Грозного, которую последний раз видели в XVI веке. Не нашел. Но открыл нечто большее: целый город под городом. Стеллецкого называют отцом русского диггерства. Он первым системно исследовал подземные ходы, штольни, галереи и колодцы. И первым же столкнулся с глухим сопротивлением властей. Сначала царских, потом советских. Ему мешали, запрещали, засекречивали данные. Почему? Потому что под Москвой оказалось слишком много секретов. Стеллецкий насчитал под столицей как минимум 12 уровней. Центр город

В тайге действует неписаный закон: медведь — не еда. И дело не в голоде или вкусовых предпочтениях. Тысячелетия наблюдений за косолапым убедили охотников: этот зверь слишком похож на нас. И если уж рисковать, встречаясь с ним в лесу, то есть его мясо — значит переступать последнюю черту. Этнограф Галина Афанасьева-Медведева десятилетиями собирала свидетельства сибирских старожилов. Картина вырисовывалась жутковатая: медведя не едят, потому что он — почти человек. Сходство начинается с анатомии. Освежуй тушу — и вот она, лапа с пятью пальцами, похожая на человеческую руку. У медведицы — молочные железы, как у женщины. Туловище — один в один. Поведение добивает окончательно. Медведь моется как человек: трет лапами морду, "причинно место вымыл, гузённо", как рассказывали охотники. Медведица учит медвежат купаться — сталкивает в воду и показывает, как надо. Он музыкален: садится у сломанного дерева, оттягивает щепу и слушает звук. Свистит. Танцует. Он играет. В Иркутской области медведь о

Елена Глинская — фигура не менее загадочная, чем ее знаменитый сын. Именно от нее Иван Грозный унаследовал яркую внешность: рыжие волосы и высокий рост. Но вскрытие гробницы в XX веке обнаружило у княгини еще одну уникальную особенность, о которой она сама, скорее всего, даже не догадывалась. Василий III подошел к выбору первой жены основательно: разослал писцов по всей стране переписывать дворянских девиц на выданье. Красавица Соломония Сабурова победила в этом смотре. Двадцать лет брака, но детей нет. Дело пахло монастырем. Вторую жену государь выбирал иначе. Никаких смотрин. Еще до пострижения Соломонии он якобы увидел в Успенском соборе юную княжну Глинскую — и пропал. Четырнадцатилетняя Елена затмила всех признанных красавиц, едва появившись на Руси. Родом она была из литовских беженцев. Ее дядя, дипломированный врач и рыцарь Священной Римской империи, поднял мятеж в Литовском княжестве, проиграл и бежал с семьей. Иерусалимский патриарх Марк предупреждал Василия: «Женишься вторич

В России внебрачные дети получали не только клеймо "незаконнорожденный", но и фамилию, которая сразу выдавала их происхождение. Аристократы давали бастардам усеченные версии своих родовых имен. Простолюдины — и вовсе обидные прозвища, которые закреплялись на всю жизнь. История сохранила эти фамилии-метки — от Бецких и Лицыных до Половинкиных и Заугольников. Так было не всегда. Князь Владимир, креститель Руси, сам был сыном ключницы Малуши и князя Святослава. Но это не помешало ему занять великокняжеский престол и оставить многочисленное потомство — и от наложниц, и от законных жен. Все изменилось в XVI веке. Русская православная церковь, поддерживая освященный брак, начала жестко преследовать последствия внебрачных связей. Священники отказывались крестить "зазорных" младенцев, не допускали их к церковным должностям, а девушкам с такой родословной отказывали в браке с молодыми батюшками. Общество подхватило эту волну. Незаконнорожденные стали чужими даже для собственных родителей. В до

Чукотка — место, где одиночество убивает быстрее мороза. Здесь невозможно выжить в одиночку, и тысячелетиями коренные народы Севера выстраивали сложные системы родства, брака и взаимопомощи. Они обменивались женами, усыновляли зятьев и передавали вдов по наследству младшим братьям. Не от распущенности — от суровой необходимости. В Заполярье людей всегда было мало. А подходящих женихов и невест — еще меньше. Холостяк здесь — почти исчезающий вид. Поэтому чукчи, эскимосы и другие народы Севера выработали гибкие правила игры. Браки заключали между родственниками, обменивались женщинами, отрабатывали невест и даже усыновляли мальчиков в семью будущей жены. Каждый взрослый человек — на вес золота. Каждая женщина — работница, мать, хранительница очага. Терять такой ресурс никто не хотел. Умыкание невесты у чукчей — дело обычное. Но если родственники девушки находили похитителя, они могли потребовать компенсацию: женщину из его рода взамен. Рабочие руки нужны всегда, а дочь или сестра потеря

Сегодня мы едим почти всё. Суши, стейки с кровью, лягушачьи лапки в ресторанах — пожалуйста. Но еще сто-двести лет назад русский человек при виде такого меню перекрестился бы и ушел в лес. Пищевые табу восточных славян — это целый мир, где религия, экономика и магия сплелись в тугой узел. Конина считалась предательством, телятина — грехом, а картофель — исчадием ада. Давайте вспомним, чего нельзя было класть в тарелку нашим предкам. Лошадь на Руси была не просто скотом. В былинах конь — боевой товарищ богатыря, которого тот называл по имени («Бурушка»). В крестьянском хозяйстве — кормилец и помощник на пахоте. Съесть такого — всё равно что съесть друга. Этнограф Галина Кабакова, изучавшая пищевые запреты, приводит и народную легенду: когда Христос родился в хлеву, лошадь пыталась откопать его из соломы, а свинья, наоборот, закапывала. Поэтому свинью есть можно (она плохая), а лошадь — нет (она добрая). Плюс ветхозаветный запрет на непарнокопытных. Так конина и осталась за бортом русск

В русском языке есть одно забавное разночтение. Когда мы хотим сказать, что мы ничего не знаем о чужой личной жизни, мы бросаем: «А я что, свечку держал?». Но если человек, наоборот, в курсе всех деталей, он может самоуверенно заявить: «Да я сам свечку держал!». Как одна и та же фраза объединяет и полное неведение, и абсолютную осведомленность? Ответ кроется в старинных традициях, пожароопасных интерьерах и суровых нравах наших предков. Сегодня интимная жизнь — дело сугубо личное. Но в Древней Руси подход был иным. Первая брачная ночь была не столько романтическим событием, сколько общественным ритуалом, от которого зависела судьба рода. Готовились к ней основательно. Под брачное ложе (высокую гору перин) прятали обереги: кочергу для защиты от нечисти, мешок муки для сытости, ржаной сноп для продолжения рода. Но самое интересное начиналось, когда молодые оставались наедине. Вернее, «наедине» — громко сказано. В комнату к новобрачным набивались все желающие родственники. Они пели часту

Екатерина Великая умела многое: править империей, плести политические интриги, очаровывать мужчин и... вкусно есть. Немецкая принцесса из обедневшего рода, взойдя на российский престол, решила, что отказывать себе в гастрономических удовольствиях больше не намерена. И не отказывала. Её величество завтракала, обедала и ужинала так, что простому солдату этих денег хватило бы на год службы. Давайте заглянем на кухню императрицы. Пока вся Россия просыпалась под петухов и утреннюю молитву, императрица уже пила кофе. Напиток, который сегодня кажется обыденным, в XVIII веке был предметом роскоши. Фунт (примерно 400 граммов) кофейных зерен стоил 40 копеек. Казалось бы, немного? Но для понимания: целый воз сена, которым кормили лошадей, можно было купить всего за 20 копеек. То есть утренняя чашка кофе императрицы стоила как две телеги сена. Кофе Екатерина пила по-императорски — с густыми сливками. А к нему подавали миндальные бисквиты и прочие сладости, которые готовили специально выписанные и