Балаково-24

В автобус вошла женщина — лет шестьдесят с хвостиком, но шаг у неё был такой, будто за ней сейчас откроют дверь в салон красоты и скажут: «Проходите, вас уже ждут». Люди невольно притихли. Не потому что она была громкая — наоборот, тихая. Просто… слишком собранная для этого утреннего транспорта. Пальто сидит ровно. Волосы уложены. На руках аккуратные перчатки. А обувь — как вспышка: яркая, вычурная, не «взяла первое попавшееся», а именно что выбрала и выносила идею до конца. Пассажиры поглядывали на неё так, как смотрят на чужую уверенность: вроде ничего плохого не делает, а неловко почему-то всем. Она стояла с прямой спиной и смотрела не на людей, а куда-то над ними — как будто здесь её нет. Как будто это не автобус, а короткая пересадка между «нормальной жизнью» и следующей остановкой. Я не могла не смотреть. Не из зависти даже — из любопытства. Такие обычно не в толпе, такие обычно «мне удобнее на такси». А тут — простая поездка, обычные поручни, обычные лица. Мы вышли на одной оста

Мария Павловна резала блистер ножницами — по одной таблетке на день, чтобы не перепутать. Руки дрожали не от старости даже, а от привычки экономить: когда в кошельке пусто, дрожит всё — и пальцы, и голос. Телефон зазвонил ровно в девять утра, как будильник. — Мам, пенсию получила? — в трубке был её Ромка. Родной голос. Вроде тёплый. Вроде свой. — Получила, сынок… Только мне врач лекарства добавил. Сердце шалит. Надо бы купить, — сказала она и сама почувствовала, как прозвучало: будто оправдывается перед ним, что посмела заболеть. Пауза длилась секунду — ровно столько, чтобы он понял и успел не согласиться. — Мам, у меня платёж по машине завтра. Ты мне сейчас переведи, а я тебе с аванса всё привезу. Ну не тяни, ладно? Мария Павловна посмотрела на аккуратно разложенные таблетки и вдруг поймала себя на глупой мысли: если разложить деньги так же аккуратно, может, их тоже хватит. — Как скажешь, Ромочка… — выдохнула она. Ей было семьдесят два. Всю жизнь — школа, математика, тетради, “выходим

— Пап, ты обещал. Сообщение мигало на экране, как маленькая сирена. «Пап, ты обещал. Я выхожу через двадцать минут. Не опоздай, пожалуйста». Егор поставил телефон экраном вниз — будто так можно было придавить не слова, а чувство вины. На кухне стоял торт. Не магазинный, а домашний — с коржами, которые жена, Ира, пекла ночью, тихо матерясь на миксер, чтобы не разбудить дочь. На столе — белая лента, булавки, духи, рассыпанные заколки и тот самый «праздничный бардак», который бывает только перед важным днём. Ира ходила по квартире в платье, которое она надевает раз в год — чтобы не забыть, что она не только «мама» и «жена», а вообще-то женщина. Пальцы дрожали, тушь уже поплыла — она вытерла и размазала сильнее. — Ты поедешь? — спросила она, не повышая голос. Егор молча застёгивал ремешок на сумке. Там лежало всё, что нужно человеку его профессии: аптечка, фонарь, термоплед, трос, аккумуляторы. Он мог собрать эту сумку с закрытыми глазами — как другие собирают ребёнка в школу. За секунду

Артём вышел из ЗАГСа так, будто с плеч сняли мешок цемента. Воздух был обычный, серый, городской — но ему казалось, что он впервые за долгое время дышит без разрешения. За спиной хлопнула дверь, и каблуки — чётко, победно — отбили по ступенькам короткую дробь. Его бывшая, Лера, догнала мужчину, который ждал у парапета, словно был тут по расписанию, и на глазах у всех поцеловала его так, чтобы видели и запомнили. Потом, не глядя на Артёма, махнула в воздухе листом со штампом — как флажком на финише. Артём усмехнулся. — Ну конечно… Даже развод у неё как премьера. Он уже нащупывал в кармане ключи от машины и мысленно перебирал варианты «как отметить свободу»: кофе, баня, друзья, тупо лечь спать лицом в подушку. И тут он увидел её. Девушка вышла из тех же дверей, но как будто из другого мира. Шла неровно, будто ступени под ней двигались. На третьей ступеньке остановилась, подняла глаза — и увидела ту самую пару. Слёзы полились сразу. Не «вот-вот», не «навернулись» — просто потекли, без зву

Савелий Васильевич всю жизнь жил по расписанию, как по линейке. Смена — домой — ужин — свежая газета — диван. И тишина. Не та тишина, которая успокаивает, а та, которая щёлкает по нервам, как выключатель в пустой комнате. В тот вечер, в январе 2004-го, он пришёл раньше жены: она закрывала магазин и всегда задерживалась часа на три. Савелий успел перекусить, разложил газету на груди, будто щит, и вытянул ноги. В голове привычно покатились мысли о пенсии: «ещё чуть-чуть… дотерпеть…». Он перевернул страницу — и в этот момент увидел, как между кухней и окном что-то прошло. Не тень. Не отблеск фар. Не дым. Белёсая, полупрозрачная фигура — без лица, без ног, как сгусток молока в воде — медленно скользнула вдоль стены, не касаясь пола. Савелий даже не успел испугаться по-человечески, с криком. Страх пришёл иначе: как ледяная ладонь на затылок. Он ущипнул себя за бок — больно. Значит, не сон. Фигура остановилась у окна. За стеклом висела зимняя ночь, дворовой фонарь рисовал жёлтую лужицу света

— Да я же нормальный! — парень за соседним столом стукнул вилкой по алюминиевой миске так, что гречка подпрыгнула. — Работаю, зарплату домой. Не гуляю. Не пью. Чего им ещё надо? В заводской столовой всегда было шумно, но эта фраза прозвучала так, будто кто-то врубил прожектор. Я поднял глаза от котлеты. Пятьдесят с хвостиком лет, руки в мозолях, воротник вечно стёрт — такой человек обычно не лезет в чужие разговоры. А тут внутри что-то щёлкнуло: не злость, не раздражение — узнавание. Он говорил моими словами. Точнее — теми, которые я когда-то повторял про себя, как молитву. Только тогда я ещё не знал, что это молитва не про любовь, а про минимум. Про «я не сделал тебе плохо» вместо «я сделал тебе хорошо». Парень ждал поддержки. Я видел по его лицу: сейчас какой-нибудь мужик постарше хлопнет его по плечу и скажет: «Правильно, брат. Бабы сами не знают, чего хотят». И станет легче. Ненадолго. Я не хлопнул. — Хочешь правду? — спросил я, не поднимая голоса. Парень насторожился. — Ну. Я сдел

Ключ провернулся не сразу — как будто дверь сама не хотела открываться. Артём надавил плечом, подтянул чемодан ближе и услышал из глубины квартиры бодрый смех. Такой — из телевизора, где люди смеются по команде, потому что так написано внизу: «СМЕЯТЬСЯ». Он стоял на пороге секунды две, не заходя. В голове уже раскладывалось по полкам: командировка закончилась, дом — это пауза, дом — это тёплая точка на карте, где тебя ждут. Он даже заранее придумал фразу, какую скажет жене, когда она выбежит: «Я живой, всё нормально». Жена не выбежала. В прихожей валялась чужая жизнь: куртки, брошенные на пол, пакет с непонятными пятнами, обувь, будто здесь живёт не семья, а случайная смена грузчиков. Артём шагнул внутрь и споткнулся о банку — та покатилась и звякнула о стену, как маленький упрёк. Гостиная была полутёмной. Экран занимал половину мира, и этот мир явно жил без него. На диване, среди подушек и пакетов, лежала Марина. Не сидела — именно лежала, как человек, который давно выбрал позицию «не

Вернулся я в тот вечер поздно. Не “устал” — именно выжатый. В прихожей сапоги тестя стояли ровно, как на смотровой, дети шмыгнули мимо, стараясь не шуметь, а из кухни доносилось характерное “фррр-фррр”… как будто кто-то точил нож об воздух. Я шагнул внутрь — и он вышел мне навстречу. Черный лохматый пес тёщи. Комок шерсти на пружинах, глаза — как два уголька в печи. Он не рычал громко, он делал хуже: смотрел и тихо предупреждал, что я здесь лишний. И, как обычно, проверил мою правоту зубами — не до крови, но так, чтобы я понял: “Сделай шаг — будет второй урок”. Тёща заболела внезапно, через неделю умерла. Тесть остался один в их доме, как недописанная строка. Мы с женой решили без лишних разговоров: забираем к себе. Место есть, дети рядом — ему так легче. Вместе с тестем приехал и пес. — Он привык к ней, — сказала жена, будто извиняясь за багаж. — Давай потерпим, ладно? Потерпели. Пес грыз всё, что пахло домом: ножки стульев, детские игрушки, дверные косяки. Он не просто “пакостил” — о

Вернулся с работы, швырнул ключи в миску у двери и сразу включил телевизор — будто хотел догнать день и заставить его закончиться чем-то нормальным. — Лид… Ли-ида! Иди сюда! — три раза позвал он из комнаты, тыкая пальцем в экран так азартно, как будто там показывали не шутку, а улику. — Ты только послушай, что они творят! Лида стояла на кухне, резала хлеб и улыбалась автоматически: у Севы была эта привычка — приносить ей смешное, как кот приносит мышь, гордо и обязательно “смотри!”. Она вытерла руки о полотенце и уже шагнула в комнату, когда услышала его смех — громкий, заразительный, почти детский. Он складывался пополам, вытирал глаза рукавом, шмыгал носом и снова смеялся, как будто его наконец-то отпустило. — Ну?! — крикнул он ей, не оборачиваясь. — Ты слышала? И в этот самый момент смех оборвался так резко, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Сева побледнел, сделал странный короткий вдох — и как-то по-неправильному, без борьбы, осел на пол. Лида сначала даже не поняла, что пр

Никифор проиграл не деньги. Он проиграл паузу между вдохом и выдохом — ту самую секунду, когда ещё можно отступить, рассмеяться, перевести всё в шутку. Но Лука уже положил карты на стол — медленно, как кладут печать на бумагу. — Ну? — спросил он тихо. — Вижу, дошло. Никифор сидел, вцепившись в кромку стола так, будто дерево могло удержать его на месте. Пальцы побелели. На лбу выступила испарина, и он вытер её рукавом, оставив грязный след — как клеймо. — Лука Митрофаныч… — выдавил он. — Не всерьёз же. Люди ж… — Люди? — Лука усмехнулся одними губами. — Люди тебе дочь в карты ставить не велели. Ты сам догадался. В углу, у печи, стоял Егор. Он не присаживался весь вечер. Сначала думал: отец остановит эту мерзость, не даст соседу довести игру до края. Потом понял: не остановит. Никифор умеет только два дела — просить и злиться. И оба — на тех, кто слабее. — Завтра на рассвете, — продолжил Лука, словно речь шла о мешке муки. — Матрёна у порога. И чтобы без выкрутасов. Никифор вскинул голов