SOVA | Истории

— Ещё раз увижу эту розовую дрянь в руках у моего сына — я пойду к завучу и добьюсь того, чтобы вашего ребёнка выставили с этой площадки с «волчьим билетом»! Голос женщины вибрировал от плохо скрываемой ярости. Она стояла передо мной, скрестив руки на груди, облачённая в безупречный спортивный костюм мятного цвета, который в лучах полуденного солнца казался почти флуоресцентным. Её лицо, тщательно ухоженное и лишённое малейших морщинок, сейчас было искажено гримасой такого глубокого отвращения, будто я только что предложила её ребёнку не бутерброд, а порцию цианида. Я замерла, сжимая в руке ключи от машины. Вокруг нас на школьном дворе кипела жизнь: слышался стук мяча о баскетбольный щит, звонкий смех детей и свисток тренера, но здесь, в тени старой липы, воздух словно заледенел. — Простите, — я моргнула, пытаясь осознать масштаб претензии. — Вы сейчас о чём? О какой «дряни» идёт речь? — О вашей дешёвой, крахмальной колбасе, которой ваш Матвей пичкает моего Никиту! — Марина — а это бы

— Я прописал к нам мать, чтобы она чувствовала себя увереннее, — заявил муж, небрежно бросая ключи на гранитную столешницу. Маргарита застыла с упаковкой йогурта в руках. Холод пластикового стаканчика мгновенно передался пальцам, а затем и всему телу. Она медленно повернулась к Олегу, который с преувеличенным интересом начал изучать содержимое вазы с фруктами. — Ты сделал что? — переспросила она, надеясь, что ослышалась. — Маргарита, не начинай, — поморщился он, откусывая кусок морковки. — Мама уже не молода. Ей нужно чувствовать почву под ногами. Прописка в этой квартире даст ей ощущение стабильности. Это ведь и мой дом тоже, верно? По закону я имею право распоряжаться своей долей. — Своей долей? — голос Риты дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Мы покупали эту квартиру вместе, Олег. На общие деньги. Каждый кирпич здесь — наш общий, а не «твой» или «мой». И ты прописал Антонину Алексеевну без моего согласия? За моей спиной? — Если бы я спросил, ты бы устроила истерику и отказа

— Я знаю эту тетю! — вдруг звонко выкрикнул пятилетний Митя, указывая маленьким пальчиком на Тамару Леонидовну, которая только что переступила порог квартиры. В тесной прихожей мгновенно повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне тикает старый таймер. Гости, пришедшие на тридцать седьмой день рождения Степана, замерли с бокалами в руках. Сама Тамара, статная красавица с безупречной укладкой и в ослепительном шелковом платье, на секунду растеряла свою невозмутимость. Ее рука, сжимавшая дорогой кожаный клатч, заметно дрогнула. Степан, стоявший рядом с начальницей, побледнел так резко, будто из него в одночасье выпустили всю кровь. Он неловко кашлянул, пытаясь изобразить на лице беззаботную улыбку, но вышло лишь жалкое подобие гримасы. — Конечно, сынок, — выдавил он из себя, голос его сорвался на высокой ноте. — Начальство надо знать в лицо. Я же тебе показывал фотографии в рабочем чате, помнишь? Я говорил, что Тамара Леонидовна — очень красивая и важная женщина. Степан бросил

«Положи на место эту нарезку, Ваня, она общая, а ты свою порцию стерлядки уже умял за обе щеки!» — голос Кати прорезал уютный гул парка, словно холодный скальпель. Яна замерла, её рука, тянувшаяся поправить воротничок четырехлетнего сына, мелко задрожала. На деревянном столе, укрытом крафтовой бумагой, царило гастрономическое изобилие: горы элитных сыров, розовые лепестки итальянской колбасы, очищенные королевские креветки и сочные оливки. Всё это великолепие медленно, но верно исчезало в недрах маленького, но крайне целеустремленного мальчика. — Кать, ты сейчас серьезно? — Яна подняла глаза на подругу, и в её голосе закипала холодная ярость. — Ты считаешь, сколько кусков съел ребенок? — Я не считаю куски, Яна, я считаю свои деньги, — отрезала Катя, демонстративно отодвигая блюдо с нарезкой подальше от маленького Вани. — Мы скидывались поровну. По полторы тысячи с каждой. Нас четверо взрослых. Но Ваня ест не как четырехлетка, он поглощает деликатесы со скоростью взрослого мужика после

— Ты вообще в своём уме, Кира? — Оксана, багровая от ярости, практически выплюнула эти слова, пытаясь перекричать грохот, доносившийся из глубины её собственной гостиной. — Это же частная собственность! У нас были планы, мы хотели тишины! Кира медленно, почти грациозно поправила прядь волос и посмотрела на соседку с тем самым выражением вежливого недоумения, которое та демонстрировала ей последние три месяца. — Ой, Оксаночка, ну что ты так переживаешь? — Кира улыбнулась, и эта улыбка была острее кухонного ножа. — Мы же соседи! Свои люди, зачем эти формальности с предупреждениями? Мы просто проходили мимо, решили заскочить на огонёк. По-соседски, как ты любишь. В этот момент из комнаты раздался оглушительный звон разбитого стекла, а следом — восторженный вопль восьмилетнего Егора: «Ой, тётя, а вазочка была красивая! Сама упала!» Поздний вечер вторника в Алании обычно пах морским бризом и жареными каштанами, доносившимися с набережной, но в квартире Киры царил аромат домашнего тепла. Она

— Ты меня, деточка, кажется, совсем не поняла: я не приглашаю тебя чай с тортиком пить, я жду, когда ты приедешь мыть полы и окна! Я застыла с телефоном в руке, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок, мгновенно вытесняя остатки тайского тепла. — Галина Петровна, — осторожно начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от накатывающего возмущения. — Мы только два часа назад переступили порог квартиры. У нас чемоданы не разобраны, в холодильнике мышь повесилась, а завтра мне уже выходить на смену. Какая уборка? — А такая! — голос свекрови, еще вчера казавшийся мне образцом материнской нежности, теперь звенел металлическими нотками. — У меня дома тоже, знаешь ли, не стерильно. Я две недели ждала, пока вы там на пляжах своих бока грели. Думала, вернётся невестка, совесть у неё проснется. А ты мне про чемоданы рассказываешь? — При чем тут совесть? — я опустилась на неразобранный тюк с грязным бельем, чувствуя, как реальность бьет под дых. — Я правда не понимаю. Вы заболели? Вам ну

— Я не собираюсь вкладываться в жильё для твоих сыновей, у них есть свой отец, — отрезал Владимир, даже не отрываясь от экрана планшета. Марина замерла у кухонного острова с ножом в руке. На доске лежал недорезанный лук, едкий запах которого внезапно стал невыносимым. Она медленно повернула голову к мужу, надеясь, что это какая-то злая шутка, неудачный сарказм. Но лицо Владимира оставалось непроницаемым, холодным, словно высеченным из гранита. — Что ты сейчас сказал? — её голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Ты прекрасно меня слышала, — он наконец поднял глаза, и в них не было ни тени сочувствия. — Твоим старшим парням уже восемнадцать и девятнадцать. Артём и Никита — взрослые лбы. Пусть их родной папаша чешется, если хочет им квартиры покупать. Или сами зарабатывают. Я же должен думать о будущем Егора и Вари. Это мои дети, и их интересы для меня в приоритете. — Володя, мы женаты десять лет! — Марина почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком обиды. — Десять лет ты жил с ними

— Откройте сейчас же, или я вызываю полицию! — Ирина ударила ладонью по тяжелому металлу новой двери, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости и непонимания. — Женщина, идите своей дорогой, не орите под дверью, — донесся приглушенный мужской бас. — Это моя квартира! Понимаете? Моя! — Ирина снова нажала на звонок, который теперь издавал незнакомый, раздражающий звук. — Кто вообще позволил вам здесь хозяйничать и менять замки? Дверь приоткрылась ровно на длину цепочки. В щели показался мужчина — лет сорока, небритый, в растянутой домашней майке, от которой веяло чем-то кислым. Его глаза смотрели на Ирину не с испугом, а с каким-то ленивым раздражением, словно она была навязчивым коммивояжером. — Вам кого надо, гражданочка? — спросил он, почесывая плечо. — Мне надо войти к себе домой! — Ирина едва сдерживалась, чтобы не сорваться на крик. — Я Ирина Коршунова, владелица этой жилплощади. Мой ключ не подходит к замку. Почему вы здесь находитесь? Мужчина вздохнул и полностью открыл дверь,

— Вы требуете, чтобы мы бросили всё и примчались ухаживать за вами? Мы вам ничего не должны! — голос Алёны в трубке вибрировал от плохо скрываемого раздражения. Нина Павловна невольно отодвинула телефон от уха. Ей показалось, что даже сквозь динамик она чувствует холод, исходящий от невестки. В горле пересохло, а слова, которые она репетировала всё утро, вдруг рассыпались, как сухой песок. — Но, Алёна, врач сказал, что операция сложная... — тихо начала Нина Павловна, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нельзя будет вставать первые три-четыре дня. Даже воды себе налить не смогу. — Слушайте, Нина Павловна, — перебила её невестка, и на заднем плане послышался резкий стук каблуков по ламинату. — У Ильи сейчас запуск проекта, он из офиса не вылезает. У меня запись к косметологу, фитнес, и мы вообще-то планировали на выходные уехать за город. Вы взрослый человек, у вас есть руки и ноги. В конце концов, наймите кого-нибудь. — Нанять? — Нина Павловна посмотрела на свои руки, испещрённые тон

— Ира, не жадничай. Еды полно, никто из гостей не заметит, — заявила свекровь и, даже не глядя на невестку, продолжила методично перекладывать оливье в глубокий пластиковый контейнер. Ирина замерла в дверном проеме собственной кухни, сжимая в руках пустой поднос. В ушах зашумело от внезапного прилива крови. В большой комнате, за стеной, гремела музыка, слышались взрывы хохота и звон хрусталя — их с Артемом новоселье было в самом разгаре. Двенадцать гостей ждали подачи горячего и второй порции закусок, а здесь, в святая святых, происходило нечто, не поддающееся логике. — Маргарита Степановна, что вы делаете? — голос Ирины сорвался на шепот, полный плохо скрываемого ужаса. — Это же... это для гостей. Мы еще даже за стол толком не садились, только тосты за квартиру сказали! Свекровь, грузная женщина в нарядном платье с люрексом, которое ей явно жало в талии, даже не обернулась. Она ловко орудовала большой сервировочной ложкой, освобождая хрустальную салатницу. — Вот именно, Ирочка, — отоз