Вечерний Лошманов

Не так давно я завёл у себя в телеграм-канале рубрику больших интервью с разными интересными людьми — не только со связанными с едой. Вот первое из них; буду постепенно перекладывать их в «Дзен» и публиковать здесь новые. Михаил Розанов — один из лучших работающих сейчас российских архитектурных — и просто — фотографов. Певец идеала и власти, поклонник большого стиля — и сам его, с позволения сказать, мастер. Начинал он с любительской фотографии, потом, через знакомство с петербургской Новой академией, осознал свой путь и с тех пор идёт по нему, храня ясность цели. Снимает классическую архитектуру и парки, модернизм и то, что делают современные архитектурные бюро, монастыри и монументы — очищенные от мимолётного идеи. И — совершенно удивительно, но совершенно логично — от рейвов пришёл к прославлению государственной мощи. Поблагодарить канал и его автора можно с помощью донатов. — Миша, почему фотография? Как она возникла в твоей жизни? — Я учился в универе на историческом. И у меня бы

Гастрономию многие считают искусством; особенно горячо про это говорят шеф-повара — и их страстные поклонники и поклонницы. Это действительно искусство — потому что оно требует искусных умов и рук, то есть высочайшего мастерства. Но искусство ли в высоком смысле? В том, в котором оно определяется в словарях и искусствоведческих трудах: творческое отражение действительности или — что мне кажется более точным, потому что о действительности, если разобраться, никто толком ничего не знает, — её образное осмысление. Или так: способ познания мира и рассказа о нём с помощью образов. Или вот: творческая деятельность, направленная на создание художественных произведений, шире — эстетически выразительных форм. Под такое определение гастрономия очень даже подходит: именно этим хорошие повара и занимаются — творчеством; создают художественные произведения-блюда, весьма эстетически выразительные. В конце концов, ни одно другое искусство не делает своим предметом то, каков мир на вкус. Но может ли е

Ёлки в мишуре появляются в последние годы в московских магазинах уже в октябре; да и город начинают украшать новогодними делами тоже примерно в это время. Разгорается, длится и потом затухает безумие как минимум до февраля. Чем дольше живем мы, тем годы короче, — раньше эти окуджавовские слова из романса воспринимались как метафора, сейчас их смысл стал слишком буквальным: год как таковой длится девять месяцев, даже меньше уже, всё остальное — Новый год. Его предвкушение-призывание носит какой-то иррациональный характер: наступи скорее, чтобы всё было совсем по-другому. Как будто мы ждём, что вот с этого-то Нового года точно прекратится циклическое время и настанет такое невероятное линейное, что под звон курантов начнётся совершенно новый мир. Похоже на того молодого хирурга из анекдота, который сделал неверный надрез скальпелем и теперь кромсает пациента: «Ничего не получается!», — словно со следующего раза точно будет получаться всегда и хорошо. Но пациента не вернуть, и хирургу так

Президент Академии художеств СССР, народный художник СССР, лауреат четырёх Сталинских премий Александр Михайлович Герасимов был интересная личность. Вот как он описывал, например, работу над картиной «Заседание Совета при наркоме тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе», законченную в 1937 году. Изображаемые приезжали к нему в мастерскую в посёлок художников на Соколе на сеансы по нескольку раз, но были обстоятельства, усложнявшие работу: «Я работал над ней с большим подъёмом. Мне хотелось создать коллективный портрет командиров индустриализации. К моему глубокому сожалению, портретируемые мною личности один за другим уходили в небытие, и, естественно, я вынужден был снимать их с полотна. Иногда на одном месте картины приходилось менять фигуры до четырёх раз. Только портретных этюдов было уничтожено более ста. Душевное волнение не только мешало работе, но и наводило на мрачные мысли, что не сегодня-завтра сам можешь оказаться там же». «К моему глубокому сожалению» — великолепная фраз

Однажды попал на экскурсию в «Ла Скала» — там такое практикуют, когда нет представлений. Показывают не столько закулисье, сколько сам театр — хотя можно краем глаза взглянуть из ложи на репетиции или на работу с декорациями, как повезёт. Водили по разным залам, и там везде стояли бюсты знаменитых композиторов, певцов, музыкантов. Я тогда понял, что совсем не из этой оперы. Что это мир, который мне практически незнаком, а есть те, для которых все эти люди близки; для которых они не просто имена на афишах или дисках, а именно что живые люди с их талантами, страстями, удачами и перипетиями. Я вообще очень люблю музыку, и много слушаю разной. Но классику — очень мало (хотя своей жизни без Арво Пярта уже давно не представляю). Возможно, это из-за пяти лет в музыкальной школе и сольфеджио; хотя музыкальная литература была любимым предметом. И тут мне попались в «Яндекс Книгах» «Полчаса музыки» Ляли Кандауровой. Она и музыкант, и музыковед. У книги подзаголовок «Как понять и полюбить классику

Эчпочмак кажется незыблемым столпом татарской кухни. Его бренд-амбассадором. Но история его, возможно, не такая долгая, как кажется. Название одного из главных героев современной татарской кулинарии передается на русском как «эчпочмак» или «учпочмак», но буквам в начале явно не хватает двух точек, как над «ё». На татарском же слово пишется «өчпочмак»: чтобы произнести первый звук, сильно вытяните губы в узкую трубочку и скажите «о». Переводится легко — это просто-напросто «треугольник». Эчпочмаки сейчас возведены в нечто вроде культа. Они везде — и в кафе и ресторанах с национальной кухней, и в обычном стритфуде, и, естественно, дома. В 2015 году в казанском этнокомплексе «Туган Авылым» («Родная деревня») испекли самый большой эчпочмак в мире: каждая сторона почти по метру, 24 килограмма дородности. Через год перед тем же комплексом установили памятник гигантскому пирожку-треугольнику (вероятно, тому самому, рекордному) — и у него фотографируются не только туристы, но и казанцы. А Земф

Страсть шеф-поваров Центрального административного округа Москвы к чёрной икре приобрела года три-четыре назад фантастические масштабы. Её добавляли во всё что ни попадя; да и сейчас тоже добавляют, хотя и не так повсеместно. Ответ на вопрос, зачем она нужна там, где она даже не нужна, у шефов был примечательным: «Это такая интересная соль». То есть, понимаете ли, они таким образом блюда солили. А вот апофеоз, апогей, кульминация этой чёрноикорной страсти: икра-чупс! Как чупа-чупс, только совсем не карамель. Это тартар из говядины в чёрной икре. Придумал его Владимир Мухин, бренд-шеф ресторанной группы White Rabbit Family. Он вообще мастер придумывать неожиданные вещи — сало из кокоса, например. Тартар в Москве — и не только в ней — с чёрной икрой довольно распространённая в ресторанах вещь. Но тут это блюдо приобрело и новую форму, и новый вкус — потому что соотношение сырого мяса и икры совсем другое. Тартар там причём сделан в итальянском стиле баттута — практически чистая говяди

В Рязанской области — целый культ Сергея Есенина. Приезжаешь в Рязань — и Сергей Александрович везде, от шоколадок и магнитиков до уличного оформления. В прошлом году отмечали его 130-летие — развернулись ещё больше. Что сказать: города и веси всегда гордятся своими земляками. Наделяют их всевозможными замечательными свойствами, делают чуть ли покровителями места — короче говоря, сотворяют культ. Ничего удивительного — на этом ведь и заработать можно. За этим часто теряется то, каким был этот человек на самом деле; одна сплошная благостыня. (Не так давно в своём любимом баре «Все твои друзья» увидел в их библиотеке «Анну Снегину» — перечитал: удивительно, как Есенину удавалось быть одновременно таким тонким поэтом и таким напыщенным пошляком.) И часто происходит, что более знаменитые земляки затмевают менее знаменитых, хотя и не менее талантливых — только в другой, менее популярной области. Так, я только во время работы над книгой «Вкусы Рязанского края» в прошлом году узнал о певцах б

«Ходят на самом деле споры, — говорит Дима Варзин, — какая кофейня была в Вологде самой первой. Будто бы при магазине «Золотой ключик». Но это была чисто коммерческая история, совершенно не связанная с качественным зерном: просто пирожки и кофе из кофемашины. А вот именно первое по-настоящему кофейное место — всё-таки “Каффа”». Мы сидим как раз в ней, в этой исторической уже кофейне. Я пью отличный американо с канноли, внутри которого крем из «Снежка», кисломолочного напитка, который в Вологде очень популярен: «Это чисто вологодская тема, — объясняет Дима. —“Пойду бахну “Снежка” с пирожком”, — всем всё понятно, готовый обед». Из переделанной в цифровой проигрыватель «Ригонды» играет ню-джаз. Бариста Тася делает за стойкой кофе навынос. Стены «Каффы» просто выкрашены синим. Мебель — в спокойных коричневых тонах. Барная стойка лаконична. Диван, на котором я сижу, и комод у двери, где стоят пакеты с зерновым кофе, — местной дизайнерской марки Valkeda. В меню кроме канноли со «Снежком» ест

Давно меня здесь не было, полтора примерно года (на самом деле, подсказывают читатели, два с половиной). И, видимо, пришло время потихоньку возвращаться. «Вечерний Лошманов» продолжит существовать в телеграме, но в «Максе» его не будет. Зато продолжится в «Дзене». Здесь по-прежнему будут появляться истории про еду и путешествия — и не только про это, — как короткие, так и обстоятельные. Обстоятельных даже будет больше, чем раньше, — в том числе не так давно заведённые мною «Вечерние интервью» с интересными людьми. За это время у меня много чего произошло. Например, я в прошлом году я написал книгу о еде Рязанской области: о её кафе и ресторанах, о музеях и фестивалях, связанных с едой, о магазинах и рынках, о продуктах и их производителях — и, конечно, о рязанских рецептах. Она должна скоро выйти в свет, называется — «Вкусы Рязанского края». Для неё я изучил много источников и совершил пять экспедиций по разным районам области (побывал почти во всех). Об увиденном и услышанном там я