Деревенские рассказы (Ольга Райтер)

Деревня Подгорное утопало в предрассветном тумане. Первые петухи еще только начинали кукарекать, а Анисья уже аккуратно закрывала за собой калитку, чтобы не скрипеть. В руках у нее было четыре жестяных бидона, которые звенели при каждом шаге. Она оглянулась на свой дом, где спал муж и двое детей, и быстро зашагала по проселочной дороге в сторону соседней деревни — Заречья. Путь занимал чуть больше получаса пешком через поле и перелесок. Анисья шла быстро, привычно обходя знакомые кочки и лужи. Бытовые мысли заполнили ее голову: опять у Степки сапоги разношенные, Машке к школе пальто нужно, а у самой каблук на ботинке отвалился. Деньги в доме не водились, особенно после того, как муж Иван повредил спину на лесозаготовках. Пенсия по инвалидности была мизерная, а корова Зорька отелилась только весной, молока своего было разве что детям. О продаже, как было ранее, речи не шло. А вот в Заречье, как знала Анисья, молока было завались. Там луга богаче, коровы тучнее, а главное — хозяйки

Весна в Заречье в тот год была стремительной. Снег сошел за неделю, а потом хлынули беспрерывные дожди. Река Остречина, обычно сонная и широкая, вздулась, почернела и понесла в своем течении вывороченные деревья и обломки ветхих сараев. На четвертый день ливня, в ночь, рухнул старый деревянный мост – единственная нить, связывающая Заречье с райцентром. А к утру подтопило низинную часть деревни, отрезав несколько домов, в том числе коттедж двадцатишестилетнего Михаила. Деревня превратилась в архипелаг из отдельных островков, разделенных бушующими потоками грязной воды. Подвоз продуктов прекратился. В сельском магазине, который держала шестидесятилетняя Анна Петровна, началась паника. - Последний, милок. По кило в одни руки. Мука – тоже, - отмеряя сахар на весах, проговорила женщина. - Анна Петровна, а когда подвоз будет? У нас двое детей, запасы на три дня... - с тревогой спросила Ольга Морозова, которая приехала в деревню на пару дней и застряла тут. - А кто его знает теперь... Ра

В селе Подгорном, что притулилось у излучины тихой речки Сосновки, все знали деда Матвея. В свои восемьдесят два года он оставался самым крепким стариком в округе — прямые, будто молодой дубок, плечи, седая, аккуратно подстриженная борода и глаза цвета спелой черники, которые видели насквозь и всегда прищурены от доброй усмешки. Дед Матвей жил в крайней избе под горой, в окружении своего знаменитого сада, где яблони, груши и сливы соседствовали с кустами сирени и жасмина, а между грядок с овощами цвели бархатцы и ноготки. Дети села считали, что в саду у деда Матвея даже яблоки слаще, а морковка хрустче. Но главной особенностью деда было то, что он никогда не продавал свой урожай. Он его раздавал. Каждую субботу у его калитки выстраивалась длинная очередь: бабушки и молодые мамы за фруктами для детей, ребятня за сладкой морковкой прямо с грядки. И для всех пожилой мужчина находил доброе слово, всех одаривал улыбкой. — Держи, Аннушка, — протягивал он корзинку с яблоками худенькой женщи

Деревня Заовражье тонула в летнем полдне, когда даже куры прятались в тень под крыльцо, а воздух над просёлочной дорогой дрожал, словно нагретое желе. На краю деревни, у старого, покосившегося колодца-журавля, стоял новый внедорожник. Рядом, прислонившись к горячему капоту, курил Антон. Он смотрел на дом. Вернее, на то, что от него осталось: почерневшие от времени и непогоды бревна, провалившаяся кое-где крыша, и окна, зиявшие слепой чернотой. Это был дом его бабушки, Агафьи. Здесь прошло счастливое детство Антона. А потом была учёба, работа в городе, стремительная жизнь, в которой не было места Заовражью. Бабушка умерла зимой, тихо, во сне, и оставила ему этот дом и огород. "На память", как она написала в завещании. Антон приехал, чтобы оценить наследство, продать его скупщикам-дачникам за сколько дадут и навсегда забыть об этом. Но что-то пошло не так с самого начала. Местные, узнав его, сына городской дочки Агафьи, смотрели как-то странно: не враждебно, а настороженно, с тяжёлым

Антон и Лиза продали квартиру в городе-миллионнике и купили за смешные деньги старый, но крепкий дом на окраине Глухово. Их манила картина из интернета: свой огород, банька, речка в пяти минутах ходьбы. Первые две недели были идиллией: они красили ставни, пили чай на крыльце, слушая пение птиц. Их сосед, Иван Петрович, жил через узкую, заросшую бурьяном полосу, которую Антон мысленно уже определил под будущий газон. Первая встреча с соседом была холодной. Антон, желая наладить контакт с ним, перелез через полуразвалившийся забор с бутылкой дорогого пятизвездочного коньяка. — Иван Петрович? Здравствуйте! Мы ваши новые соседи, Антон и Лиза. Хотели познакомиться, может, чем поможем... Пожилой мужчина, чинивший колесо от телеги во дворе, даже не обернулся к нему. — Земля тут болотистая. Помощи никакой не надо. И забор зря перелезаете. Он чужой. Надо бы знать это и уважать то, что не принадлежит вам, - проворчал он недовольно. — Простите, я не понял... — растерялся Антон. Только тогда И

Третье января в деревне Селищи выдалось морозным и ясным. Бледное солнце, висело над заснеженными крышами, дым из труб стоял столбом, не шелохнусь. В такую погоду положено было сидеть по домам, доедать "Оливье" и смотреть бесконечные новогодние концерты. Однако в доме Марии Петровны Широковой царила суета, больше похожая на предновогоднюю. — Оленька, неси ещё тарелок! Варенье-то рябиновое достала? Гостей-то человек десять будет! — Мария Петровна, женщина крупная, с громким голосом, носилась между печкой и столом. Сегодня был её день — день рождения. Шестьдесят пять лет, круглая дата. И отмечать его она собиралась с размахом, созвав не только деревенскую родню, но и соседей, и подруг. Её дочь, Ольга, послушно кивала, раскладывая на столе столовые приборы. Рядом молча, с опущенной головой, резал хлеб её муж, Иван, или Ваня, как его все здесь звали. Тихий, покладистый зять, который за семь лет брака ни разу не повысил голоса, не перечил тёще и не спорил. Он работал в райцентре водителем

Деревня Озерки, затерявшаяся среди бескрайних лесов и болот, жила своей неторопливой, устоявшейся жизнью. Но один день в году — день Ивана Купала — всё переворачивалось с ног на голову. В эту короткую летнюю ночь, полную тайн и суеверий, оживали старинные обряды, а молодёжь искала себе пары. И в этом году центром всеобщего внимания стали двое: Григорий Волков, самый крепкий и работящий парень в округе, и Любовь Смирнова, дочь местного учителя, девушка тихая, с ясными глазами и длинной русой косой. Они с Гришей были помолвлены с весны. Свадьбу назначили на осень, после уборки урожая. Всё было ясно и определено. Для всех, кроме одного человека — Анисьи Крутовой. Анисья, дочь зажиточного лесника, была полной противоположностью Любе. Огненно-рыжая, с дерзким взглядом и острым языком, она с детства привыкла быть первой. Первой в играх, первой в учебе, первой во внимании парней. И Григорий когда-то, пару лет назад, провожал её с гуляний, шутил. Для Анисьи это было знаком. А потом появ

В деревне Подлипки Масленицу ждали с особым нетерпением. Долгая, утомительная зима с ее метелями и бесконечными сумерками всем надоела. Люди жаждали шума, гуляний, блинов, а главное — символического сожжения зимы в образе соломенного чучела. В этом году ответственность за изготовление чучела возложили на молодежь, а точнее — на самого бойкого парня в деревне, двадцатилетнего Семена Круглова, по прозвищу Сёма. Семен был парнем хоть и заводным, но незлобивым. Работал в леспромхозе, славился силой и неуемной энергией. Его лучший друг, тихий и рассудительный механик Илья, всегда пытался его сдерживать, но редко в этом преуспевал. — Сёма, смотри, чучело сделаем как положено, — говорил Илья за неделю до праздника, когда они пили чай в доме у Семена. — Бабы уже солому принесли, шесты. Только не переусердствуй с размерами. — Да ладно тебе! — махнул рукой Семен. — Чтобы все ахнули! Сделаю такое чучело, что его из соседнего Заречья будет видно! Зиму прогоним по-настоящему! Проблема была в том

Деревня Малиновка утонула в снегу. Пушистые шапки лежали на заборах и крышах изб. Предновогодняя суета здесь всегда была особенной, тихой и основательной. Но в этом году староста, Василий Петрович, человек с фантазией, решил устроить не просто вечерку у ёлки, а настоящий конкурс "Лучшая Снегурочка Малиновки". Приз – огромный самовар, тульский, с витиеватыми узорами, и корзина мандаринов. Его идея вызвала в деревне небывалое оживление. Участвовать решили многие, но главными претендентками, втайне от всех, считали двух: Алёну, молодую жену плотника Сергея, и её свекровь, Тамару Ивановну. Тамара Ивановна была столпом деревни. Школу окончила с золотой медалью, в юности мечтала о сцене, но жизнь сложилась иначе: работа бухгалтером, замужество и сын. Театральная жилка в ней тлела, вырываясь наружу на сельских праздниках. Она читала стихи так, что у бабушек на глазах выступали слёзы, и вела концерты с царственной выправкой. Конкурс Снегурочек она восприняла как долгожданную возможность е

Деревня Подгорное тонула в том особом, напряженном предпраздничном безмолвии, которое бывает лишь накануне больших событий. Воздух, густой от запаха горячего воска, творожных пасок и ванили, казалось, трещал. Но это была обманчивая тишина. В двух соседних домах, разделенных не столько покосившимся штакетником, сколько многолетней обидой, кипела работа. Там готовились к Пасхе. В доме номер семь на Стрелечной улице, в избе с резными наличниками, Марфа Семеновна Журавлёва, женщина крупная, с властными руками и пронзительным взглядом, ставила в печь последний противень с куличами. Её муж, Тимофей Филиппович, тихий и сутулый, как старая лошадь, украдкой поглядывал на часы. – Смотри-ка, – голос Марфы Семеновны зазвенел, как натянутая струна. – Погоду-то какую Господь дал. Ясная. Знать, к доброму празднику. Алексей с Машенькой, небось, уж выехали. Из города-то часа два езды. К десяти, думаю, будут. Я им и окорок сахарный, припасла, и пасочку в новой форме – в виде агнца. Первым делом ко