Георгий Сапожников

Если открыть современную карту Октябрьской железной дороги, то Кемского отделения вы там не найдете. Его нет. Как нет и многих станций, которые в 1986 году имели для страны стратегическое значение, граничащее с мировым заговором. Оно тихо и мирно «передано» в Петрозаводский регион. И лишь старые карты да люди вроде меня помнят: когда-то протяженность нашего участка была 400 километров. Четыреста километров тайги, сопок и железных нитей, ведущих на Мурманск. Я служил в комендатуре железнодорожного участка и станции Кемь. Должность звучала гордо: старший помощник. В реальности это означало, что я отвечал за подъездные пути и частично отвечал за то, чтобы у «лесокомбинатов МО СССР» по станциям Софпорог и Кузема каждый день было двенадцать полувагонов. Двенадцать полувагонов. Казалось бы, ерунда? Нет, это была эпопея. Технология, выстроенная советским гением логистики, напоминала игру в бильярд, где шары были гружеными, а кий находился в руках у диспетчеров. Мурманское отделение сдавало н

2018 год выдался для нас, восовцев, особенным. Сразу две круглые даты: 150 лет органам ВОСО и 100 лет нашему родному Училищу. Когда объявили, что встреча выпускников состоится в Петродворце, я понял: ехать надо обязательно. И не ошибся. Добрались мы электричкой. Компания подобралась что надо: я, Вова Федоров и Миша Семенов. Пока поезд тащился по городу, а потом набирал ход, направляясь к заливу, мы успели переговорить обо всем — от курсантских проделок до нынешних новостей. Миша, как всегда, травил байки, а Вова, сдержанно улыбаясь, добавлял подробности, которые знали только свои. Это было правильное начало — неспешное, по-питерски сырое за окном, но теплое в вагоне. Петродворец встретил нас парадной суетой. Увидев знакомые лица, разбежавшиеся когда-то по разным гарнизонам, я почувствовал, как время сделало шаг назад. Сослуживцы, с кем когда-то делил и тяготы службы, и редкие минуты отдыха, собрались здесь, будто и не было этих долгих лет разлуки. Объятия, восклицания «ты совсем не изм

Когда я служил в армии , мне приходилось сталкиваться с ВПП и ПВПП на железной дороге. Интернет и ИИ не могут выдать обширную информацию и начинают путать с ВПП (взлетно-посадочной полосой) или батальонным пунктом питания. Мне же пришлось непосредственно заниматься данной проблематикой. В частности, выезжал на ст. Медвежья гора Октябрьской ж.д. для проверки ПВПП. Позже у меня будет отдельный рассказ. Идея организации специальных пунктов питания для войск в пути возникла еще в Имперский период. Стационарные ВПП: Это были воинские части (или приравненные к ним учреждения), имевшие коменданта, казарму для команды, склады, кухни и столовые. Как правило, здания строились по типовым проектам архитектора А.Н. Померанцева (кирпичный стиль с элементами модерна). В состав ВПП входили: дом коменданта, казармы для команды, столовая на 600 мест (по 2 шт.), кухня, ледник, кладовые и даже отдельное здание «отхожего места» на 52 очка . Подвижные ВПП (ПВПП): Именно с таким типом пунктов я проверял н

Авиаспоттинг… В конце девяностых — начале двухтысячных это слово для большинства жителей Екатеринбурга было пустым звуком. На Западе энтузиасты с дорогими телеобъективами давно уже стали привычной частью аэропортового пейзажа, фиксируя борт за бортом. У нас же все было иначе. Кольцово — аэропорт двойного базирования. Рядом с пассажирскими лайнерами на перроне всегда стояла «военная» кость: транспортники, разведчики, иногда истребители. Любое фотографирование на летном поле тогда, мягко говоря, не приветствовалось. Навести объектив на взлетку можно было лишь ценой серьезных разбирательств с охраной. Воздух был на замке. Но в 2008 году произошел маленький прорыв. Группа фотографов-любителей, которых объединяла не просто страсть к технике, а именно любовь к авиации, решилась на отчаянный шаг — официально запросить разрешение на съемку. К удивлению многих, администрация аэропорта пошла навстречу. Нам дали добро. Тот первый раз стал отправной точкой. Постепенно, шаг за шагом, мы добились

В училище о неписаном законе тех лет говорить было принято с кривой усмешкой: если ты курсант, а тем более офицер, и не знаешь вкуса «трех топоров» — значит, ты либо болен, либо только что из госпиталя, либо, что еще хуже, из другого училища. Восьмидесятые, а затем и лихие девяностые были временами, когда сухой закон, введенный для страны, почему-то оборачивался для нас полноводным половодьем. И в этом водовороте, как рыбы в мутной воде, чувствовали себя особенно вольготно курсанты и их непосредственные начальники. На четвертом этаже нашего родного училища, где располагалась кафедра подвижного состава, находилась наша Мекка, наш тайный Голгофа — класс с паровозной будкой в натуральную величину. Это был не просто макет. Это было архитектурное чудо, черная утроба истории, от которой пахло железом, мазутом и чем-то далеким, дореволюционным. Мы, будущие инженеры стальных магистралей, любили этот класс не за выдающиеся педагогические способности преподавателей, а за его сердце — топку. Боль

Если вы думаете, что для путешествия на Бали нужно покупать билеты, собирать чемоданы и мучиться с визой, вы просто не в курсе современных географических открытий. Отечественный туризм шагнул далеко вперед, вернее, шагнул вниз — на глубину заброшенного карьера. Официально эта дыра в земле зовется Каолиновым карьером. Название звучит так же прозаично, как «склад стройматериалов № 7». Но народ, как известно, тоскует по прекрасному. Поэтому сейчас на всех картах, в сторис и восторженных блогах вы увидите: «Ласковый», «Лазурный», «Голубой карьер» — и, конечно, вишенка на торте этого неймингового безумия — «Русское Бали». Тут, правда, есть одно уточнение, которое почему-то опускают в рекламных проспектах. Настоящий Бали славится вулканами, рисовыми террасами и храмами. Русское Бали славится остатками насоса, перерезанными вандалами проводами и самым богатым в России месторождением каолина. История этого курорта началась в далеком 1945 году. Тогда здесь не пахло кокосовым маслом и смузи. Зде

Суббота в училище ЖДВ и ВОСО на Мойке, 96 — это было не просто слово в расписании. Это было философское понятие, аксиома, не требующая доказательств. Для остального мира суббота была законным выходным, днем, когда можно было спать до обеда. Для нас же «суббота» была синонимом слов «так, товарищи курсанты, открываем конспекты...». И вот, когда мозг, обильно сдобренный сопроматом и начерталкой, начинал плавиться, наступал тот самый священный момент — подготовка к увольнению. Слово «увольнение» в этих стенах звучало как помилование. Начиналось всё с математики высшего порядка. Начальник курса капитан Ефимович хмуро смотрел в список личного состава. Устав предписывал отпускать не более 30%. Это была теория. Практика же зависела от трёх факторов: настроения начальника факультета, близости праздника и того, насколько сильно дежурному по училищу хотелось побыстрее избавиться от этой оравы. — Погорелов, Кулемин, Веденеев... — бубнил капитан, водя пальцем по строчкам. — Ага, двоечник. Сидишь д

Когда меня, молодого лейтенанта, распределили в комендатуру ВОСО на ж.д.станции Выборг, я сначала расстроился. Казалось бы, учреждение, дисциплина, громкие звания... А нас там было четверо офицеров. Четверо на весь этот стратегический узел. Комендант — Майор Симанков с вечно умным взглядом , матерый человечище и дока в воинских перевозках, старший помощник и два помощника военного коменданта. Но главное, что я понял быстро: Выборг — это не просто точка на карте, это «зона отдыха повышенной комфортности», приписанная к Министерству обороны. Город — сказка, залив рядом, осенью грибы с ягодами можно было собирать прямо в сапогах, не нагибаясь. Казалось бы, служи да радуйся. Однако служба наша имела одну специфическую особенность, которую я постиг в первый же месяц. Проверки. Проверки к нам приезжали регулярно. И вот что забавно: по штату нас четверо, а комиссия — три-четыре человека. То есть приезжало нас практически столько же, сколько и проверяло. С точки зрения математики — бред. С

Сейчас, если ехать по объездной дороге в сторону бывшего Сухуми, среди маскировочной сетки субтропических зарослей можно увидеть монстра. Это не руины античного храма и не остов средневековой башни. Это памятник эпохе, которая свято верила: если строить санаторий, то чтобы давил величием, а если уж вешать табличку «Турбаза МО СССР “Сухуми”», то чтоб было понятно — здесь отдыхает не кто-нибудь, а элита военно-промышленного комплекса, пусть даже эта элита спит на панцирных сетках и ходит в столовую строем. Здание — двенадцать этажей, одно из самых высоких в городе, до сих пор силится доказать пальмам, кто тут главный. Пальмы, впрочем, делают вид, что не замечают бетонного исполина. Они мирно оплетают его лоджии лианами, как будто пытаются убаюкать уставшего ветерана, который никак не смирится с тем, что «Икарусы» с табличками «Заказной» больше не подъезжают к парадному входу. Попытки восстановить здание были. И даже, кажется, будут. Говорят, какой-то инвестор, пленённый видом на море и в

В Училище железнодорожных войск и военных сообщений (ЖДВ и ВОСО) было много мест, которые держали в тонусе, но было одно, которое формировало характер. Оно находилось на третьем факультете. Мы, курсанты, называли его просто — «Чубаровский». Официально на картах училища числился какой-то безымянный асфальтовый пятачок между казармой и столовой, но для нас это был Чубаровский переулок. Название пришло к нам из мрачной истории Ленинграда начала века. Говорят, прообразом стал тот самый зловещий Чубаров переулок на Лиговке, где в 1926 году случилось зверское преступление, всколыхнувшее весь город. Оттуда, сквозь время, это имя перекочевало к нам, въелось в уставную жизнь, став символом суровой дисциплины третьего факультета. Это одна из версий, но она имеет право на жизнь. В этом переулке проходила наша утренняя «проверка на прочность». Утром, когда морозный воздух Ленинграда пробирал до костей, учебные группы строились здесь перед убытием на занятия. Строились не как попало, а с той педант